Добрый доктор - Дэймон Гэлгут

— Я слышала, вы там делаете большое дело. В деревнях чернокожих.

Карен приветствовала меня лишь после того, как за ее матерью закрылась дверь. Мимолетно, холодно ткнулась губами мне в скулу. Я на секунду прикоснулся ладонями к ее костлявым бедрам.

— Ты похудела, — сказал я ей.

— А ты вот немного располнел, Фрэнк, вид у тебя ужасный. Что случилось?

— Ничего не случилось. Живу как жил.

— Пойдем-ка в гостиную.

Как только мы устроились в массивных кожаных креслах высоко над городскими крышами, она взяла с журнального столика пачку бумаг.

— Сначала — дело. Вот. Я все приготовила.

— Вижу.

— Ты наверняка захочешь, чтобы твой адвокат все как следует изучил.

— Нет, — сказал я. — Я подпишу сейчас. Дай ручку.

Она остолбенела:

— Сразу? И даже сам не прочтешь?

Я попытался вчитаться, но застрял на первой же строке: «Брак Фрэнка и Карен бесповоротно распался». Этот документ, о котором было столько разговоров и споров, не имел ни одной точки пересечения с моей нынешней жизнью.

— Есть тут что-то, о чем мне следует знать?

— В смысле? Хочешь сказать, что я тебя могу обмануть? Фрэнк, неужели я могу смошенничать? Какой мерзкий намек! Эти бумаги лишь подтверждают наш нынешний уговор, только и всего. Все мое — мне, все твое — тебе. Господи боже! Неужели у тебя есть имущество, на которое я могла бы позариться?

— Я просто спросил.

Я взял блестящую авторучку, которую она выложила на стол, и расписался на последней странице. Соприкасаясь с бумагой, стержень издавал почти неслышный скрежет, доступный, возможно, лишь моему уху, — похоронный марш по одиннадцати годам жизни.

— Вот здесь, — повторяла она, переворачивая страницы и указывая, где расписаться.

Потом забрала у меня документ и ручку, отнесла в спальню, с глаз долой, точно опасаясь, что я передумаю. А вернувшись, повела себя более непринужденно.

— Фрэнк, ну разве ж можно подписывать, не читая? Ты, как обычно, ни о чем не задумываешься. Мало ли, как дело в будущем обернется?

— А ты, как обычно, сначала злишься оттого, что я якобы заподозрил тебя в обмане, а потом расстраиваешься, что я не стал проверять, обманули меня или нет.

Она улыбнулась, точно я сделал ей комплимент.

— Что ж, дело сделано. Решение суда — чистая формальность. Я тебе дам знать, когда все будет готово. Может быть, хочешь пить?

— Нет, спасибо, я уже пил кофе.

— Я по утрам всегда пью сок. Давай налью и тебе немного, Фрэнк. Может быть, цвет лица у тебя улучшится.

Здесь тоже сновали на заднем плане горничные, но Карен сама пошла на кухню и принесла апельсиновый сок в высоких стаканах. Села не в то кресло, что раньше, — поближе ко мне. Я понял, что назревает разговор по душам.

— Фрэнк, я хочу тебя кое о чем спросить. Напрямик.

— Валяй.

— Как ты относишься к Майку? Я имею в виду теперь, когда все поулеглось.

— Как я отношусь к Майку? По-моему, он подлец, укравший у меня жену.

— Ох, Фрэнк, будет тебе! Столько лет прошло. Может быть, хватит нам топтаться на месте?

— Я на месте не топчусь. Но Майка я не простил.

Я сам удивился, как четко все разложил по полочкам: пусть от моей любви к Карен осталась лишь тусклая искорка в дальнем закоулке души, но ненависть к Майку по-прежнему пылает во мне ярким костром. В определенный момент натура человека отвердевает и остается неизменной в нашей памяти. На стене гостиной висел недавний портрет Майка. Этот лысеющий толстяк уже ничем не напоминал молодого парня, с которым я подружился, но в нем, а может быть, во мне самом сохранялось, как мне казалось, нечто неизгладимое, непоколебимое.

— Какая жалость, Фрэнк! Какая жалость, что ты такой… злопамятный. Майк хочет преодолеть все разногласия. Он решил… как бы сказать поточнее… уехать отсюда с чистой совестью. Признался мне, что иногда по тебе скучает.

— Скучает?

— Ох, да что с тобой разговаривать! Я думала, теперь-то, когда все подписано и мы официально разведены… Но теперь вижу, что только зря трачу время. Фрэнк, откуда такая озлобленность? Совсем одичал в этой твоей дыре, в этом bundu?[11]Тебе не кажется, что пора вернуться в цивилизованное общество?

— Нет, не кажется.

— Ты думаешь, мы за тебя переживаем? Майк говорит, ты любишь делать из своих страданий спектакль, чтобы привлечь к себе внимание.

— Плевать мне, что Майк говорит.

— Что ж, очень жаль. Вот все, что я могу сказать. Вообще-то он к тебе хорошо относится.

— Послушай-ка, — сказал я. — Верь не верь, но я живу там потому, что мне так хочется. По моим меркам я почти счастлив.

Вглядевшись в мое лицо, она придвинулась ко мне поближе. Расхрабрилась. Отважно спросила:

— У тебя… там… кто-то есть?

— Да, — решительно заявил я, сам себе поразившись.

К моему удивлению, перед моим мысленным взором возник образ Марии, одиноко ожидающей в примитивной деревянной хибарке. Ожидающей меня.

Карен кивнула, вымученно улыбнулась:

— Кто она? Тоже врач, наверное?

— Нет. Она не имеет отношения к больнице.

— Что ж, чувствую, подробностей из тебя не выжмешь. Но было бы очень мило, Фрэнк, нам всем встретиться. Я, Майк, твоя приятельница и ты. Сходили бы в ресторан, например. Подумай об этом.

Я едва не расхохотался. Мария среди этой мебели, тем более среди этих людей, — просто абсурд! Мне открылось, до какой степени я отдалился от «нормальной жизни».

Допив сок, я поставил стакан на стол:

— Мне пора.

— Спасибо и на том. Наверно, твои уже ждут? Я очень огорчилась из-за твоего отца.

— Что?

Свой тонкий намек она ввернула таким небрежным тоном, что я едва не пропустил его мимо ушей.

Карен опешила.

— Э-э-э… мне говорили, что он заболел.

— Насколько мне известно, он не болен.

— Фрэнк, я ничего наверняка не знаю. Прости меня, пожалуйста. Забудь! Считай, ты ничего от меня не слышал.

Но я не забыл. На обратном пути долго размышлял над словами Карен. Перезвонил ей из дома. Она ответила с давешней резкостью, ощетинилась. Точно и не вела со мной сегодня задушевных разговоров.

— Я должен знать, — повторял я. — В чем бы ни была причина. Очень жаль, что ты мне не сказала.