Добрый доктор - Дэймон Гэлгут

— Что тут происходит? — спросил Лоуренс. — Вечеринка?

— За то время, пока вас здесь не было, кое-что переменилось.

О военных он слышал, но сам их еще не видел. Даже не подозревал, что их присутствие может на что-то повлиять. Впрочем, удивился даже я: посетителей в зале как минимум вдвое больше, чем обычно. И шуму от них самое малое в два раза больше. Неужели действительно жизнь города стронулась с мертвой точки?

— На днях мне привезут бильярдный стол, — радостно объявила Мама, распорядившись раздобыть для нас пару стульев. — Дела идут отлично.

Я почувствовал на себе чей-то взгляд. Это был полковник Моллер. Он сидел в одиночестве за угловым столиком. Перед ним стоял стакан.

— Эти военные действительно что-то делают? Или просто сидят здесь и выпивают?

Мама с притворно-шокированным видом замахала на меня руками:

— Они очень стараются. Каждый день выезжают искать людей.

— Но они хоть раз кого-нибудь поймали?

— Откуда мне знать? — улыбнулась она, пожав плечами.

Эта сторона присутствия военных ее никак не касалась. Мама принесла нам виски и вновь растворилась в шумной, оживленной толпе.

— О чем вы хотели поговорить, Фрэнк? О поликлинике?

— Нет-нет. Совсем другое. Передо мной стоит этическая дилемма.

— Правда? Расскажите.

И я рассказал ему — сухо, излагая только факты, — о том, как я оказался в комнате Техого и что там увидел. Когда я умолк, выражение его лица не изменилось. Точнее, изменилось, но не сразу. Потребовалось время, чтобы до него дошел смысл услышанного. Казалось, чужой палец разворошил упорядоченный мирок в его голове.

— Вы хотите сказать, он…

Я многозначительно кивнул.

— Он ворует?.. Выносит?.. Значит, он…

— Что ж, все на это указывает, верно? Конечно, возможно и другое объяснение…

— Какое другое объяснение?

Я пожал плечами.

— Нет. Других объяснений быть не может. Ну и ну, Фрэнк. Прямо не верится.

Лоуренс сильно побледнел. На его лице выразилось смятение человека, которого вынудили внимательно рассмотреть то, чего он нарочно старался не замечать.

Но тут же его лицо прояснилось:

— Так в чем же ваша дилемма?

— Ну… это очевидно. Я не знаю, что теперь делать.

— Не знаете, что делать? Вы просто обязаны сказать доктору Нгеме.

— Лоуренс, все не так-то просто. Тут нужно многое учесть.

— Например?

— Например, биографию Техого. Судьба его не баловала. Нехорошо это — взять да и…

— Он же ворует.

— Да.

— Вот единственное, что следует учитывать, Фрэнк. О прочем забудьте.

Как дважды два: все сложности и противоречия сходятся в одной точке, в вершине нравственного конуса. Таков уж был Лоуренс. Для него существовали абсолютное добро и абсолютное зло, четко очерченные, непреложные истины. На основании этого принципа и надлежало действовать.

— По-моему, все куда сложнее, — произнес я с печальной удовлетворенностью.

— Сложнее? Почему?

На его лице вновь выразилось потрясение, граничащее с паникой. Он балансировал на краю обрыва, борясь с притяжением тьмы.

— Оставим эту тему. Мы с вами по-разному смотрим на жизнь.

— Но я пытаюсь понять, Фрэнк. Скажите!

— Я не знаю, как вам объяснить.

— Вы слишком добры, Фрэнк. В вас слишком много жалости.

— В любом случае это моя проблема.

Хотя разговор о Техого на том закончился, но я осознал, что перевалил свою проблему на Лоуренса. Весь вечер он сидел нахохленный, задумчивый. Я же слегка заразился буйной веселостью завсегдатаев и неплохо провел время.

Лишь на следующий день, увидев, что я швыряю в чемодан одежду, он снова заговорил о Техого.

— Вы решили… — спросил он неуверенно, — вы разобрались… что вам делать?

— Нет.

— Вам лучше что-то предпринять немедленно, а то будет поздно.

— Нет, лучше уж по-моему.

Его лицо болезненно скривилось:

— Значит, все так и будет продолжаться. Он так и будет выносить и красть, выносить и красть…

Я сел на кровать. Улыбнулся:

— Для вас это действительно важно? Здание-то, по сути, заброшено.

— Нет! То есть я хочу сказать, да, для меня это действительно важно.

— В таком случае я думаю, что человеческие чувства важнее.

Помолчав, он робко сказал:

— Знаете, я могу это взять на себя, если хотите.

— Взять на себя что?

— Заявить… о том, что произошло.

— Но вы же не очевидец.

— Да, знаю, но… должен же кто-то вмешаться. И если для вас это слишком трудно… Я тут подумал…

Он заерзал на стуле. Теперь этическая дилемма стояла перед ним одним, а я лишь наблюдал свысока за его схваткой с реальным миром.

— Ох, не знаю, — сказал я. — По-моему, так не годится.

— Фрэнк, это всего лишь идея. Я даже не упомяну вашего имени.

— Что ж, Лоуренс, — сказал я, — посоветуйтесь со своей совестью. Сделайте то, что сочтете нужным.

Больше мы об этом вопросе не говорили, но у Лоуренса явно отлегло от сердца. И у меня тоже. Будущее выстраивалось само собой. Я не запятнал своих рук, пытаясь его вылепить. Кроме того, наш невольный заговор сблизил меня с Лоуренсом.

Он спросил:

— У вас найдется немного времени перед отъездом? Поиграем в пинг-понг?

— Э-э-э… Да, можно. Я все равно раньше вечера не двинусь. Предпочитаю ездить в темноте.

Когда мы скакали по уголку отдыха, щурясь на солнце, перекидываясь шариком, все было совсем как раньше: два приятных собеседника, хорошая компания, отменная психологическая совместимость. Мы играли до изнеможения. Отшвырнув ракетку, он плюхнулся на диван. Заправил за ухо длинную прядь волос, падавшую на глаза.

— Занеле прислала мне письмо, — объявил он.

— Это хорошо.

— Она со мной порвала. Пишет, что все кончено.

— Но я думал, у вас с ней столько планов и проектов.

— Я тоже так думал.

— Что же она пишет?

Впервые за весь день на его лице выразились неподдельные чувства. Оно содрогнулось от затаенной боли, точно от сейсмического толчка.

— Ну, знаете ли… Мы себя обманывали… У нас ничего не получалось… Слишком долго были в разлуке, не стало общего языка… — И он снова замкнулся в себе: — Обычная история. Толчет воду в ступе.