Кукольник - Родриго Кортес

И лишь в последнее время, когда из поместья стали пропадать вещи — то набор плотницких инструментов, то отделанная серебряными бляшками уздечка, — ситуация стала по-настоящему тревожной, и всем стало ясно, что пора дать острастку.

Собственно, старший надсмотрщик как раз сегодня и собирался поговорить с хозяином, чтобы обозначить масштабы этой острастки. Лично он предполагал, что будет вполне достаточно отправить человек десять-двенадцать самых «трудных» для наказания к констеблю и еще человек сорок наказать самостоятельно… и, надо же, опоздал.

— Мне съездить к Шимански? — глухо спросил старший надсмотрщик.

Старик Бернсайд сурово прокашлялся:

— Ты за оставшимися следи. Я сам съезжу.

Реджиналд Бернсайд приехал в кабачок Джонни Шимански довольно поздно, уже в половине восьмого утра. Оставив на дороге экипаж, он прошел последние полсотни футов пешком и раздраженно постучал в дверь стеком.

— Шимански!

Никто не отвечал.

Бернсайд постучал сильнее, затем еще сильнее, наконец вытащил кружевной белый платок и, преодолевая естественную брезгливость, обернул им дверную ручку, потянул дверь на себя и остолбенел. Семеро его ниггеров все еще были здесь!

Старик возмущенно запыхтел, переступил через порог и приготовился высказать трактирщику все, что он о нем думает, когда заметил на стойке что-то невероятно знакомое. Он подошел ближе, достал из кармана жилетки пенсне, склонился над стойкой и поперхнулся.

Прямо перед ним лежал пропавший из спальни его дочери четыре года назад редкой красоты золотой нательный крестик!

— Черт побери! — яростно выдохнул старик. — Это что еще такое?! Чем это вы здесь занимаетесь, Шимански?!

Трактирщик молчал. Реджиналд Бернсайд поднял на него суровый, взыскующий взгляд и растерянно заморгал. Джонни Шимански стоял все в той же позе, в какой его застали пару минут назад: в одной руке маленький стаканчик, протягиваемый здоровенному ниггеру, а во второй — только что полученная от него отделанная серебром уздечка.

— Джонни? — настороженно позвал сэр Реджиналд. — Вы меня слышите, Джонни?

Тот даже не шелохнулся.

И тогда сэр Реджиналд напялил пенсне еще глубже и, уже предчувствуя какую-то чертовщину, осторожно приблизил свое лицо к лицу Джонни.

Кожа трактирщика оказалась белее мела, глаза были пусты и безжизненны, а из левой ноздри медленно капало на стойку нечто черное и смолистое.

— Твою мать!

Шериф Айкен поверил в услышанное не сразу.

— Прямо-таки восьмерых? — домогался он у приехавшего из поместья Бернсайдов молодого надсмотрщика.

— Да, господин шериф, сэр Реджиналд сказал, что их восемь, — упрямо повторил тот. — Семеро наших ниггеров и этот… как его… Шимански.

Айкен чертыхнулся. Убийство сразу восьмерых человек в одном месте — такое в последний раз случилось лет двадцать тому назад. Однако на такое сообщение следовало отреагировать немедленно. Поэтому, отослав надсмотрщика обратно в поместье, шериф взял с собой двух констеблей, сержанта Дэвида Кимберли и своего заместителя Сеймура и немедленно выехал на место преступления. В течение получаса добрался до кабачка, спрыгнул с лошади, на ходу разминая ноги, дошел до двери и постучал.

Молчание.

Шериф толкнул дверь, вошел, привыкая к темноте, и схватился за сердце.

— Матерь Божья!!!

И все семеро негров, и сам Шимански определенно были мертвы, но, что самое жуткое, производили полное впечатление живых и даже слишком живых людей.

Рабы, кто с золотой цепочкой, кто с рубанком, кто с уздечкой в руках, плотной алчущей толпой окружали торговца спиртным, а он, чем-то напоминающий Христа на своей последней тайной вечере, одной рукой принимал краденое, а другой — скупо наливал им в стаканы дрянной, почти не очищенный ром.

Шериф истово перекрестился и, держась рукой за грудь, вывалился наружу.

— Дэвид! — выдохнул он. — Гони в город! И чтобы через полчаса все свободные от нарядов были здесь!

— Есть, сэр! — взял под козырек сержант.

— А ты, Сеймур, — повернулся шериф к своему заместителю, — давай-ка в Новый Орлеан.

— Зачем? — оторопел тот.

— Молчи! — болезненно скривился шериф. — Найдешь там в отделе убийств лейтенанта Фергюсона, скажешь, у меня тот же случай вышел, что и у него… только в восемь раз хуже. Пусть выезжает!

Вернувшись домой, Джонатан первым делом хорошенько отмылся и поручил Платону избавиться от залитой кровью одежды. Затем, памятуя о последнем визите новоорлеанского полицейского, отдал рабу на сохранение голову Аристотеля Дюбуа и свои записи и чертежи и попробовал уснуть. Но сон все никак не шел; Джонатан был слишком возбужден своим удивительным успехом. Скульптурная композиция вышла настолько целостной, что он был убежден: стоит ее увидеть хотя бы десятку человек, и молва о примерном наказании торговцев краденым и пьяниц пройдет по всему округу.

Джонатан выехал в поля, проверил, как работают его негры, полюбовался свежими нежно-зелеными ростками сахарного тростника и лишь к обеду, в самый разгар жары, вернулся домой и с наслаждением повалился в прохладную кровать.

Он чувствовал себя Рубенсом, Тицианом и Микеланджело в одном лице.

Лейтенант Фергюсон выехал в соседний штат немедленно, едва получил весточку от Айкена, но добраться до места смог лишь на следующий день. Не заезжая в управление округа, он сразу же прибыл на место, поздоровался с мрачным, почерневшим от переживаний Айкеном и решительно вошел в кабачок.

— Ни хрена себе!

Семеро негров стояли в вычурных, характерных для картин старых мастеров позах. Даже кабатчик выглядел скорее живописным пророком, чем реальным негодяем, столь точно был стилизован сам дух европейского Возрождения.

— Ну как, похоже? — подошел сзади Айкен.

— Это он, — утвердительно кивнул Фергюсон. — Никаких сомнений. Смолу нашли?

— У каждого, — вздохнул Айкен. — И в брюхе, и в ноздрях, и даже в ушах…

— А что это за золото? — заинтересовался новоорлеанский гость и, стараясь не прикасаться к окружившим стойку со всех сторон трупам, подошел ближе.

— Почти все краденое. Я проверил, половина в розыске, — отозвался Айкен. — Он все это, оказывается, в стене хранил; вон, видите пробоину?

Фергюсон обогнул стойку и заглянул в пролом в дощатой стене.

— А себе они ничего не взяли?

— Трудно сказать, но, как мне кажется, ничего. Тут одного золота двадцать четыре с половиной фунта лежит.

Фергюсон присвистнул, превозмогая дурноту, еще раз осмотрел трупы и стремительно выскочил за дверь. Теперь, спустя сутки, жуткий запах свежезавяленного мяса и запекшейся крови стоял в кабачке так явственно, словно здесь торговали не спиртным, а свиными окороками.