Когда поют сверчки - Чарльз Мартин

На этот раз Термит задумался всерьез. Он сосредоточенно грыз ногти и сплевывал в воду. Чарли тем временем залил полные баки и заорал:

– Э-эй, Портняжка! Куда ты подевался?! Пора ехать: Хаммермилл небось все телефоны оборвал!

Я поднялся, собираясь идти.

– Ты еще молод, Термит, и я не знаю, сумеешь ли ты меня понять, но я все равно скажу: главное у человека – это его сердце. Если сердца нет или оно умерло – все остальное не имеет значения. Ты можешь найти женщину, которая будет красивее всех на свете, ты можешь иметь с ней сказочный секс, но когда, так сказать, отгремят последние залпы, ты непременно задумаешься о том, чтобы перекусить, выкурить сигаретку… а также о том, что́ тебе теперь делать с твоей партнершей. И тогда тебе станет ясно, что женщина, которая лежит сейчас с тобой в одной постели, для тебя не важнее чем пульт от телика. Настоящая любовь – не инструмент и не средство, и сердце женщины – тоже. Их ты не отыщешь ни в одном журнале.

Термит усмехнулся и затолкал в рот последний кусочек мяса.

– Откуда ты знаешь? Ты же сам только что сказал, что любил только одну женщину. А я считаю, с женщинами как с автомобилями. Прежде чем купить тачку, нужно на ней поездить, провести тест-драйв.

– Ты можешь верить в то, что́ только что сказал, но… Человек, который работает в банке, не изучает фальшивки, чтобы узнать, где настоящие деньги. Наоборот, он изучает настоящие, чтобы отличить подделку.

Я отвязал швартов и оттолкнулся от причала. Термит все еще стоял на досках тротуара и пытался разобраться в том, что́ только что услышал. Вот он выплюнул недожеванный кусочек мяса. Ошметок полетел, кувыркаясь, словно футбольный мяч после удара нападающего, пробивающего дропгол, и упал в воду рядом с причалом. Несколько мгновений он покачивался на поверхности, потом его схватила какая-то рыба – окунь или судак.

Прежде чем запустить двигатель, я показал на журнал у Термита под мышкой и ткнул пальцем в сторону магазина для рыбаков.

– Если парень в офисе увидит у тебя этот журнал, он уволит тебя в два счета, – сказал я. – Он терпеть не может подобные вещи, особенно у себя на причале.

Термит сгорбился, словно предчувствуя необходимость снова искать работу.

– Ты ему наябедничаешь?

Я отрицательно покачал головой.

– Точно? – снова спросил Термит.

– Мне это ни к чему. Он и так узнает.

– Как это? – Он, казалось, был удивлен.

– Когда-то моя жена прочла мне слова, которые, как я впоследствии убедился, оказались абсолютно правильными.

Термит снова поник, словно предчувствуя очередную нотацию.

– И что это были за слова? – поинтересовался он с обреченным видом.

– «От избытка сердца говорят уста»[43], – процитировал я. – Иными словами, из уст человека исходит то, чем полно его сердце. Этот твой журнал… Ты принимаешь слишком близко к сердцу то, что видишь на его страницах, и рано или поздно эта дрянь начнет изливаться через твой рот. Она пропитает тебя насквозь, изменит тебя и сожрет, так что от нынешнего Термита – довольно неплохого парня – ничего не останется.

– Но я… Мне все еще хочется чего-то такого!

– Этого хочется каждому мужчине. Такова наша природа, и тут ничего не попишешь. Я даже скажу: если бы тебе ничего подобного не хотелось, это означало бы, что с тобой, скорее всего, что-то не так… – Я усмехнулся. – Именно поэтому издателям и удается продавать такие журналы в огромных количествах.

* * *

Мы с Чарли гнали хаммермилловский катер домой. Каждый раз, когда «Гриветта» подскакивала на волне или начинала бороться с течением, Чарли улыбался, но мне хотелось лишь одного – чтобы он прибавил скорости. Я люблю лодки, люблю их реставрировать, но кататься на них мне не всегда нравится. Откровенно говоря, на воде меня немного укачивает. Пока лодка движется, все нормально; именно поэтому в гребле у меня проблем не возникает, но стоит скифу или катеру остановиться, и ощущения покачивания под ногами или под пятой точкой оказывается достаточно, чтобы мне захотелось перегнуться через борт.

Загнав катер в эллинг, мы подняли его из воды, и Чарли сказал, что на сегодня с него достаточно и что он берет отгул до завтра. Хлопнув меня по плечу, он ощупью двинулся на причал, на ходу обивая чечеточный ритм.

– У тебя сегодня снова урок танцев?

– Угу, – отозвался Чарли. Сейчас он напоминал Фреда Астера, который по какой-то непонятной причине вышел бить чечетку с тростью. – Мы как раз изучаем мамбо. Думаю, так и до вальса дойдем.

– Ты просто феномен, Чарли.

– Видел бы ты нашу преподавательницу! Она француженка и… – Он улыбнулся и, не переставая приплясывать, двинулся через причал. Нащупав тросточкой ведущие к воде ступени, Чарли сказал:

– Сегодня вторник. Помнишь, чем ты должен заняться?

Я прекрасно знал, что он имеет в виду. Не знал я одного – что́ ему ответить.

– Не совсем.

– Зато я помню. Кричи, если будут какие-то затруднения.

– Спасибо. Обязательно.

Стоя на нижней площадке лестницы, Чарли опустил мешки с песком, которые поднимали к поверхности проволоки-направляющие, натянутые под водой от его причала к моему, и рыбкой сиганул в воду.

В последние пару дней меня не оставляло чувство, что, пообещав Синди покатать ее на лодке, я взялся не за свое дело. И вопрос, который задал мне Чарли, прежде чем отправиться домой, еще раз это подтвердил. Впрочем, беспокоиться об этом мне было некогда, поскольку, когда я вошел в дом через заднюю дверь, зазвонил телефон.

– Алло?

– Это Риз?..

– У аппарата. – Я сразу понял, кто звонит.

– Ты все еще хочешь покатать двух девушек по озеру?

– А почему ты решила, что я могу передумать?

– В моей жизни такое случалось.

– Гм-м… Похоже, у тебя богатый опыт.

– Можно и так сказать.

Я рассмеялся.

– Мы только что залили полные баки. Говори, где ты живешь, и я за вами заеду.