Иствикские вдовы - Джон Апдайк

— О, Том! — воскликнула Сьюки, называя его именем, которое он теперь наверняка предпочитал. — Бедный ты, бедный. И как же ты смог работать?

— С трудом, как говорится.

Робость в улыбке постепенно уступала место другому его качеству, которое она приняла за высокомерие во время их первой встречи; потом, когда они стали любовниками, она поняла, что это лишь адекватная самооценка красавца мужчины и основанное на ней ощущение собственного достоинства, которое еще поколение или даже полпоколения назад юноше его социального класса и не приснилось бы. Чтобы узаконить мужское сексуальное тщеславие, потребовались шестидесятые, «люди-цветы», битлы и порнография, выведенная на большой экран. Когда шестидесятые перешли в семидесятые, Сьюки было тридцать три, и ее любовниками были мужчины старше ее, некоторые — такие, как Клайд Гейбриел и Артур Холлибред, — значительно старше, густо усеянные морщинами и страдающие нестабильностью эрекции; так было, пока она не начала спать с Тоби Бергманом, новым, молодым редактором «Слова», сменившим трагически окончившего свою жизнь Клайда.

Вскоре Тоби покинул город, сломав ногу в аварии, тоже связанной с зимним льдом. Но он успел представить Сьюки телу молодого человека, который ввел ее в мир новых властных отношений между полами: она теперь исполняла роль зачинщика, кавалера, хищника и идолопоклонника. Ей, обнаженной, предстояло, припадая, словно голодная волчица, к телу сначала Тоби, потом Томми, восхищаться великолепной кожей, чистым запахом, гладким сплетением лоснящихся мышц, красивыми, покрытыми молодой порослью, безотказно функционирующими гениталиями. Они были столь исполински-прекрасны, эти глянцевитые восставшие столбы, — у Тоби обрезанный, у Томми нет, — что невольно хотелось обхватить их губами. Она повелевала этим молодым людям лежать смирно и с дразнящей, мучительной медлительностью между шквалами беглых поцелуев и неразборчивого бормотания, левой рукой у основания сжимая бившийся в ее руке, как пойманная птица, упругий член, правой быстро отбрасывая с лица свои длинные волосы, глотала их семя, когда Тоби или Томми толчками извергали густую, липкую полупрозрачно-белую субстанцию, восхитительную, на вкус похожую на яйцо пишу дикарской богини, так, что юноши почти со смущением смотрели на потное, застывшее лицо женщины, жадно припадавшей к их телам, словно в страстном желании брать еще и еще.

Стоя теперь здесь, на Док-стрит, она чувствовала, что это воспоминание собственной молодости выдает ее предательским румянцем; между тем потрескавшиеся губы Томми Гортона, извивавшиеся в гуще бороды, как бледные черви, продолжали уже привычно рассказывать историю его несчастья:

— Меня уволили с должности начальника порта — трудно управлять шлюпкой пришвартованному к берегу однорукому, — но взяли на полставки в качестве лишней, так сказать, руки для береговых работ. Пока дети были маленькими, приходилось труднее — Джин не могла бросить работу в банке, хотя на той должности, на которой ее держали, она и близко не зарабатывала того, чего стоила. Теперь дети свалились с нашей шеи — оба мальчика и девочка уже взрослые, у всех свои семьи.

Не было ли это желанием поддеть ее, сказать, что, несмотря на то что в молодости он водился с такой шлюхой, как она, ему удалось стать респектабельным семьянином? Сьюки было интересно: делала ли для него Джин то, что делала в свое время она, или только зарабатывала деньги в своем банке? Иногда в момент оргазма Сьюки кусала Томми в плечо, и он начал подражать ей, причем старался, как ей казалось, укусить больно. В целом она не возражала: следы от укусов проходили через два-три дня, а боль обостряла ощущения. Глядя на этого раскормленного, обветренного деревенского парня, созревшего для сердечных болезней, Сьюки удивлялась, какие пластические номера ей удавалось выкидывать в те несколько месяцев, когда она встречалась с ним, любила его, унижалась перед ним. Такое случается: мужчины извлекают выгоду из умопомрачения женщины и самодовольно принимают это как должное.

— Похоже, все кончилось счастливо, Том, — сказала она, желая закруглить разговор. — Я за тебя рада.

Но он пока не собирался ее отпускать; он присоединился к ее воспоминаниям, прямо там, на Док-стрит, под палящим солнцем.

— Мир не бывает счастливым, — сказал он. — Вот то, что между нами было, — это было счастье.

— Безумство, — возразила она, размышляя, загородит ли он тротуар, если она попытается его обойти. — Я бы употребила слово «безумство».

— В те времена мне порой казалось, что ты действительно сумасшедшая. Но после того как ты уехала из города, я подумал, что нам всем не помешало бы быть такими же сумасшедшими. Джин — человек, скорее, практичный. Она любит цифры. Говорит, что они определяют границы всему.

— Похоже, она очень умна. — Сьюки сделала шаг вправо, в его слабую сторону.

Он тоже сделал шаг, чтобы оставаться напротив нее.

— Ладно. Что привело тебя обратно в эти края? Люди на тротуаре стали обращать на них внимание.

— Летние каникулы, — коротко ответила она. — Мы с двумя подругами сняли здесь жилье. — Она не стала уточнять где.

— С теми самыми двумя? — спросил он. — Я слышал. — Теперь он уже не казался таким дружелюбным.

— Значит, ты их помнишь?

— Да, их здесь помнят.

— Надеюсь, добром?

— Помнят.

Сьюки сделала еще один шаг по диагонали, так что теперь, чтобы помешать ей пройти, ему пришлось бы заставить ее врезаться в окно читальни «Христианской науки», в котором была выставлена выгоревшая на солнце Библия, покоившаяся на пюпитре и открытая на восьмой главе Евангелия от Матфея. Маленькая пластмассовая стрелка указывала на стих: «Иисус, простерши руку, коснулся его и сказал: хочу, очистись. И он тотчас очистился от проказы».

— И чем вы занимаетесь весь день? — спросил Томми. Вопрос прозвучал воинственно; по былому праву близкого знакомства он поднял было руку, чтобы преградить ей путь, но это оказалась увечная рука, и она тут же опустилась.

— В основном тем же, чем занимаемся дома. Ходим по магазинам. Едим. Выезжаем на прогулки. Рада была повидать тебя, Томми.

— Может, еще увидимся?

Какая же у него рука! Словно лишенная мускулов, бессильная… Ужасно. И этот тяжелый, заросший волосами живот, это косматое гнездо бороды. Она вспомнила, что его лобковые волосы были светло-золотистыми, как будто в них играли солнечные блики. Они щекотали ей нос.

— Я не знаю, сколько мы здесь пробудем, — сказала она. — Это зависит от моих спутниц.

— Не ставь себя в зависимость от этих дамочек, — позволил он себе остеречь ее, отступая и тяжело припадая на одну сторону. — В былые времена ты очень часто поступала по-своему.

— Как мы выяснили, Томми, я была сумасшедшей. Теперь я старая дама. Рада была повидать тебя. Будь здоров.

Она была рада избавиться от него. Но пока она шла к концу Док-стрит, к гигантской лиловатой, до нелепости густо обсаженной кустами лошади, за которой виднелись старый деревянный причал и мягко раскачивающаяся возле него лодка, собираясь повернуть налево, на Оук-стрит, чтобы забрать со стоянки, расположенной в углу L-образного изгиба, коим город облегал залив Наррагансетт, свой мощный темно-синий «БМВ», навязанный ей покойным мужем, Сьюки стало наполнять веселое ощущение, что свет, отражающийся от соленой воды, посверкивающей в разрывах между торговыми зданиями, ярким потоком струится через нее самое. Ее старый дом, крохотная «солонка» постройки 1760 года, двухэтажный с фасада, одноэтажный с тыла, на маленькой кривой Хемлок-лейн, отходящей от Оук-стрит, находился неподалеку; в те времена она и жила, и работала в центре. На этих улицах, в этих домах она любила и была любима; здесь ее знали, как нигде больше, ни на родине — в грязном ноготке на конце одного из Пальчиковых озер, что в штате Нью-Йорк, где она была незаметным ребенком, — ни в респектабельном коннектикутском городе-спутнике, где она жила во втором браке и где тридцать лет жизни прошли для нее, как игра в «понарошку».