Гамп и компания - Уинстон Грум

Наконец приходит моя пора занять свидетельское место.

— Мистер Гамп, — говорит мистер Гугульянти, — чем именно вы занимались, прежде чем стать президентом отделения инсайдерной торговли в компании мистера Бузовски?

— Я был Голиафом, — отвечаю я.

— Простите, кем-кем?

— Голиафом. Ну, знаете, таким гигантским чуваком из Библии.

— Вам следует помнить, мистер Гамп, что здесь законный суд. Не дурачьте закон, мистер Гамп, иначе закон в ответ вас одурачит. Это я вам гарантирую.

— Я не шучу, — говорю я. — Это было в «Святой земле».

— Мистер Гамп, вы что, псих?

Тут наш адвокат вскакивает.

— Мои возражения, ваша честь! Прокурор оскорбляет свидетеля!

— Вообще-то, — говорит судья, — ведет он себя и впрямь как психованный. Заявляет, что он Голиаф и все такое. Думаю, в данном случае я должен потребовать провести психиатрическое обследование мистера Гампа.

Так они и сделали.

Меня отвезли в какую-то безумную психушку или еще что-то в таком духе, где все доктора собираются и начинают колотить меня резиновыми молоточками по коленкам. Этот опыт мне, понятное дело, уже знаком. Дальше мне дают для решения какие-то головоломки, задают уйму вопросов, подсовывают всякие разные тесты, а уже под конец, словно им мало показалось, опять принимаются колошматить меня по коленкам своими молоточками. После этого меня доставляют обратно на свидетельское место.

— Мистер Гамп, — говорит судья, — заключение психиатров по вашему поводу оказалось именно таким, какого я ожидал. Там говорится, что вы «официально признанный идиот». Я отвергаю возражение адвоката! Прокурор, вы можете продолжать!

В общем, мне опять начинают задавать кучу вопросов насчет того, какова моя роль во всем этом мошенничестве с инсайдерной торговлей. За нашим столом Айвен Бузовски и Майк Маллиган ухмыляются точно Чеширские коты.

Я признал, что подписывал все бумаги и время от времени звонил Майку Маллигану, а когда я это делал, я не говорил ему, что это сделка в рамках инсайдерной торговли, а просто намек. Наконец мистер Гугульянти говорит:

— Итак, мистер Гамп, теперь вы, судя по всему, просто хотите признаться в том, что вы и только вы один являетесь в данном деле преступником, и тем самым избавить суд от всех проблем, связанных с доказательством этого факта. Разве не так?

Я просто посидел там минуту-другую, оглядывая зал суда. Судья наблюдает за мной с откровенным предвкушением на физиономии; мистер Бузовски и мистер Маллиган откинулись на спинки стульев, сложив руки на груди и самодовольно улыбаясь; а наши адвокаты кивают мне валять дальше и кончать с этим делом. Далеко на галерке я заметил малыша Форреста — и лицо у него вроде как обиженное. Я прикинул, он уже знает, что я собираюсь делать и что я это сделаю.

Тогда я тяжко вздыхаю и говорю:

— Угу. Пожалуй, вы правы — я виновен. Виновен в подписании бумаг — но это все.

— Возражаю! — кричит наш адвокат.

— На каком основании? — спрашивает судья.

— Э-э, ведь мы только что установили, что этот человек — официальный идиот. Так как же он может давать показания о том, кем он был, а также был он виновен или нет?

— Возражение отклоняется, — говорит судья. — Я желаю услышать, что он хочет нам рассказать.

Тут-то я им все и поведал.

Изложил всю историю — про то, как был Голиафом, про беспорядки в «Святой земле», про то, как мистер Бузовски избавил меня от новой отсидки в тюрьме, про все его инструкции насчет подписания бумаг, — про то, чтобы их не читать, — и наконец про то, какой же я несчастный идиот, который ни шиша не знал, что там вокруг него творится.

Сводилось все это к тому, что я сдал мистера Бузовски и мистера Маллигана.

Когда я закончил, в зале настоящее светопреставление началось. Все адвокаты стоя выкрикивали возражения. Айвен Бузовски и Майк Маллиган прыгали как макаки, во всю мощь своих легких крича о том, что я паршивый, грязный, двуличный, неблагодарный, лживый доносчик. Судья барабанил своим молотком, призывая всех к порядку, но без толку. Затем я взглянул на малыша Форреста и в тот же самый миг понял, что принял верное решение. А еще я решил, что, как бы там все ни вышло, я больше не буду брать на себя вину — ничью, нигде, никогда — и точка.

Порой, как я уже сказал, человеку приходится поступать правильно.