Под стеклянным колпаком - Сильвия Плат

Коренастая и сильная, в заляпанном пятнами халате косоглазая медсестра носила очки с такими толстыми линзами, что из-за одинаковых круглых стекол на меня смотрели четыре глаза. Пока я пыталась определить, какие из этих глаз настоящие и какой из настоящих глаз косил, она вплотную приблизила ко мне свое лицо и прошипела с широкой заговорщической улыбкой:

– Она думает, что выбросится из окна, но она не выбросится, потому что на всех окнах решетки!

И когда доктор Гордон провел меня в комнату с голыми стенами в дальнем конце коридора, я увидела, что окна в этой части здания действительно зарешечены и на входной двери, на створках стенного шкафа и на ящиках письменного стола – на всем, что открывалось и закрывалось, – красовались замочные скважины, чтобы все можно было запереть.

Я легла на кровать. Вернулась косоглазая сестра, расстегнула ремешок у меня на часах и положила их себе в карман. Затем начала вынимать шпильки из моих волос.

Доктор Гордон отпер стенной шкаф, вытащил оттуда столик на колесах с каким-то устройством и закатил его за изголовье кровати. Сестра начала намазывать мне виски каким-то пахучим кремом.

Когда она наклонилась, чтобы дотянуться до обращенной к стене стороне моей головы, ее полная грудь накрыла мое лицо, словно облако или подушка. От нее исходил какой-то неясный медицинский запах.

– Не волнуйся, – улыбнулась она мне. – В первый раз все до смерти пугаются.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но кожа у меня задубела, как пергамент.

Доктор Гордон приложил две металлические пластины к моим вискам, закрепил их стягивающим лоб ремешком и пропустил жгут между моими челюстями. Я зажмурила глаза.

Повисло недолгое молчание, словно все вдохнули. Потом на меня что-то навалилось, вцепилось и начало трясти так, словно наступил конец света. Уи-и-и-и, завывало оно сквозь воздух, раздираемый синими искрами, и с каждой вспышкой меня швыряло и колотило так, что, казалось, у меня переломаются все кости и вся кровь брызнет из меня, как сок из скошенной травы.

Я подумала: что же такого ужасного я натворила?

Я сидела в плетеном кресле, держа в руке высокий стакан с томатным соком. Часы вернулись ко мне на запястье, однако выглядели как-то странно. Потом я поняла, что их надели вверх ногами. Я ощутила, что и шпильки у меня в волосах находились не там, где раньше.

– Как ты себя чувствуешь?

У меня в памяти всплыл старый металлический торшер, одна из немногих реликвий, оставшихся от обстановки отцовского кабинета. Его венчал медный колокольчик, куда вставлялась электрическая лампочка и из которого по металлической стойке вился потертый полосатый провод, воткнутый в стенную розетку.

Как-то раз я решила передвинуть торшер от маминой кровати к своему письменному столу в другом конце комнаты. Шнура должно было хватить, так что вилку я не выдергивала. Я взялась обеими руками за торшер и за обтрепанный шнур и посильнее их сжала. И тут с синей вспышкой из торшера что-то выскочило и тряхнуло меня так, что клацнули зубы. Я попыталась оторвать руки, но их словно приклеили, и я заорала, или крик вырвался у меня из горла, потому что я его не узнала, но услышала, как он взревел и задрожал в воздухе, словно оказавшийся на свободе злой дух.

Потом мои руки отскочили в стороны, и я рухнула на мамину кровать. Посреди моей правой ладони чернела крохотная впадинка, словно след от кончика карандаша.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

Вовсе не хорошо, а просто ужасно.

– Так в какой, говоришь, колледж ты ходила?

Я ответила в какой.

– Ах да! – Лицо доктора Гордона осветилось медленной, почти страстной улыбкой. – Там во время войны располагалась база женского вспомогательного корпуса, так ведь?

Костяшки пальцев у мамы мертвенно побледнели, словно за час ожидания с них слезла вся кожа. Она посмотрела мимо меня на доктора Гордона, и он, наверное, кивнул ей или улыбнулся, поскольку напряженное выражение исчезло с ее лица.

– Еще несколько сеансов шоковой терапии, – услышала я голос доктора Гордона, – и, мне кажется, вы увидите заметное улучшение.

Девушка у рояля все так же сидела на табурете, а у ее ног, словно мертвая птица, распластался разорванный листок с нотами. Она уставилась на меня, и я ответила ей пристальным взглядом. Глаза ее сузились. Она высунула язык.

Мама шла к двери вслед за доктором Гордоном. Я чуть отстала и, когда они оказались ко мне спиной, ринулась к девушке и обеими руками показала ей «мартышку». Она убрала язык, и лицо ее окаменело.

Я вышла на улицу, под яркое солнце. Похожий на пантеру, в зияющей солнечными пятнами тени дерева нас поджидал черный универсал Додо Конвей.

В свое время этот универсал заказала одна богатая светская дама – совершенно черный, без капельки хрома и с черной кожаной обивкой сидений. Однако, когда заказ был доставлен, он поверг ее в глубокое уныние. Вылитый катафалк, сказала она, и все остальные с ней согласились. Никто не хотел его покупать, так что семья Конвеев отхватила его со скидкой и укатила на нем домой, сэкономив пару сотен долларов.

Сидя на переднем сиденье между мамой и Додо, я чувствовала себя оглушенной и подавленной. Всякий раз, когда я пыталась сосредоточиться, мои мысли ускользали от меня, словно конькобежец, в огромное пустое пространство и рассеянно выписывали там замысловатые фигуры.

– Хватит с меня этого доктора Гордона, – заявила я, когда мы попрощались с Додо и ее черный универсал скрылся за соснами. – Можешь позвонить ему и сказать, что я не приеду на следующей неделе.

– Я знала, что моя девочка не такая, – улыбнулась мама.

– Какая – не такая? – Я удивленно посмотрела на нее.

– Не такая, как те ужасные люди. Ужасные мертвецы в клинике. – Она помолчала. – Я знала, что ты решишь снова вернуться к нормальной жизни.