Юный свет - Ральф Ротман

– Ну, как тебе? Здесь ты найдешь все игры и все составы команд, а также основные голы и самые интересные фолы игроков. – Когда он листал, показывая мне альбом, его рука слегка дрожала. Желтые ногти пальцев подстрижены, но пилкой не обработаны. – Гляди, старик Куцорра, Гельмут Ран, а вот – Хорст Шиманяк, по прозвищу Шимми. Он из Эркеншвика, как и я. Можешь взять.

– Спасибо! – Я положил альбом себе на колени, а отец посмотрел на меня с удивлением, поправил узел на галстуке.

– Ты вроде футболом не интересуешься или нет? Он говорил немного медленнее обычного. На лбу и скулах появился непривычный румянец. Я пожал плечами и стал смотреть в окно.

– Что?! – Липпек сел на место. – Сын моего друга не интересуется спортом? Этого не может быть! Он открыл шнапс и разлил. – Я в это не верю. Что ты тогда за парень!

Отец взял рюмку.

– Он хорошо рисует. Особенно зверей. Однажды меня вызвали в школу, потому что учительница не поверила, что он самостоятельно нарисовал ласточкино гнездо. У птиц на клюве были даже видны крошечные волоски вокруг дырочек.

Маруша посмотрела по сторонам.

– А музыка тут есть?

– А как же! – Липпек мотнул головой. – Вон, рядом с тобой, целый музыкальный ящик. Но только не очень громко, иначе это выйдет мне боком. Старуха потребует отдельную плату.

Маруша перегнулась через подлокотник и открыла крышку. Блузка при этом так сильно натянулась, что можно было разглядеть ее бюстгальтер белоснежного цвета. Она взяла пару сорокапяток и положила их на проигрыватель с автоматической сменой десяти пластинок за раз. И когда первая пластинка опустилась на тарелку, я поднялся и переставил переключатель скоростей с 33 на 45. «Мужчин вокруг как…»

– Боже! А посовременнее у тебя ничего нет? Beatles там или Lords[22]?

– У меня? – Липпек поднял свою рюмку. – Эта джазовая музыка никогда не будет звучать в моем доме. Точно, верзила? Еще по пиву? – Он посмотрел на меня. – Сходи-ка в холодильник, ладно? Там в контейнере для овощей…

Я встал. Кухня была маленькой, возле стола квадратной формы с хромированными стальными ножками стоял один стул. На отрывном календаре был месяц май.

В душевой кабине на проволочной вешалке сохла рубашка, а в холодильнике перегорела лапочка. Наверху гора наросшего льда, а под ним только банка с огурцами, тарелка с недоеденным холодцом и парой жареных картошек, сверху даже вилка лежала. Я взял из нижнего отделения две бутылки пива и отнес их в комнату.

– У тебя, правда, очень милый сын.

Липпек уже держал в руке открывалку с ручкой из лакированного бамбука, а отец, раскинув руки по спинке дивана, лишь пожал плечами. Взгляд у него был уже немного стеклянный.

– Только немного робкий, – добавил Липпек и открыл бутылки.

– В тихом омуте… – усмехнулась Маруша, а на проигрыватель шлепнулась очередная сорокапятка. «Белые розы из Афин».

Отец кивнул.

– В деревне все было наоборот, самый настоящий сорванец. Прежде чем начал говорить, пробубнил нам все уши. Хотя в голове у него было бог знает что.

Я ерзал в кресле, раскрывал и закрывал фотоальбом, клал одну ногу на другую.

– Однажды, когда ему было два или около того…

– Папа! – Я отвернулся. – Хватит уже. Про это все знают.

Он покачал головой.

– Ты знаешь, а они – нет. Так вот. Он был маленький, и мы купили ему красный вязаный костюмчик, цельный такой, на кнопках.

Маруша щелкнула пальцами.

– Комбинезон называется.

– Да хоть как. Во всяком случае, однажды вечером мы пошли доить коров, а он семенил как обычно позади. Тут начался дождь, и я сказал: сядь там под навесом. Он послушался и стал играть среди молочных бидонов. Мы, как обычно и при любой погоде, занимаемся своим делом, и какое-то время не смотрим на него. И вдруг нас чуть удар не хватил. Он нашел бидон с жиром для смазывания сосков и умазался им с головы до пят! Скажу вам, видок – не ребенок, а ходячий коровий жир. А дорогой комбинезончик пришлось, конечно, выбросить.

Маруша хихикала, попивая наливочку, да и Липпек ухмыльнулся.

– Ну да, небольшой уход за телом никогда не помешает, правда?

Он протянул ногу под стол, и мне вдруг показалось, я почувствовал запах его ног. Хотя, может, пахло от меня, я ведь был в одних сандалиях.

– А однажды…

Отец провел рукой по волосам. Под мышками у него выступили пятна пота. Я схватил свой бокал. Но там было пусто.

– Папа, пожалуйста!

Но он не обращал на меня никакого внимания. В задумчивости смотрел на лампу, а Липпек уже дотронулся до Марушиной ноги. Она давно сбросила туфли и ногу сейчас не отвела. Но смотрела на моего отца, неотрывно следила за его губами.

Он тряхнул головой.

– Его и на пять минут нельзя было оставить одного. У нас был выгон для скота, с довольно каменистой почвой. Повсюду такие маленькие островки мелких камушков. Малыш ползал там среди коров. А те с нетерпением ждали, когда их подоят. Мычали и нетерпеливо били копытами. А он ползал между ними на четвереньках и бормотал себе что-то под нос, а то и пел. А самым большим удовольствием для него было потереться головой о вымя коровы.

Маруша подняла одну ногу на софу, скрестила руки на колене. А вторую оставила под столом, и пальцы Липпека в черных носках гладили ее, взбирались вверх по подъему, словно гусеница.

– Верзила, представить себе не могу, что ты когда-то жил в деревне. Просто в голове не укладывается.

Отец кивнул, повернул голову и принялся смотреть в небо, все еще безоблачное.

– И вдруг он сообразил, что может встать на ноги, если ухватится корове за хвост. Что он и проделал. А потом нагнулся, набрал под копытами целую пригоршню гальки и принялся запихивать одну за другой корове в дырку.

Маруша прикрыла рот рукой. Но под пальцами была видна ее ухмылка. Липпек выпил шнапса прямо из бутылки.

– В какую?

Отец помотал головой.

– Ну, в задний проход, конечно. Вторая закрыта, если у коровы нет течки. Так вот, он отправлял туда камешек за камешком, я даже не знаю, сколько. Мы с женой закончили дойку и увидели все это. Некоторые камни были размером с пинг-понговый шарик. Он прикладывал их к ямочке, которую образовывает сфинктер, и пропихивал ладонью вперед – хоп! – и камень внутри. Так продолжалось минут пять. Мы никак не могли опомниться. А у малыша было такое лицо, будто он делал важное дело.

– А потом?

Маруша скрестила руки на груди, словно ей стало холодно. При этом она повернула ногу так, чтобы Липпек мог гладить ее ступню.

Отец отпил пива.