Зеркало наших печалей - Пьер Леметр

Большой квадратный дом доктора Тирьона в Нёйи стоял на тихой улице и был частью состояния, которое буржуазная семья начала демонстрировать обществу в девятнадцатом веке. Луиза прошла мимо, успев заметить подъезд, шторы на окнах, верхушки деревьев над крышей. Большой парк находился, вероятно, с другой стороны дома. Она вообразила оранжерею с орхидеями, фонтан, статуи…

Луиза дошла до перекрестка и вернулась.

Квартал был тихим, и молодую женщину, бродящую туда-сюда по улице, наверняка очень быстро заметят. Она остановилась у кованой решетки ворот, дернула за цепочку и услышала пронзительный – совсем как в моей школе – звонок.

«Мертворожденный», – сказал мсье Жюль.

Луиза онемела, ей стало трудно дышать.

Ресторатор сел, снова ухватился за свой многострадальный подбородок и продолжил. Признания, как известно, похожи на жемчужные бусы: порвалась нитка, соскользнула одна жемчужина – остальные последуют за ней.

– Я говорил ей: «Подумай своей головой, Жанна! Тебе придется воспитывать его одной. Вообрази, что за жизнь у тебя будет. А у него?» Она соглашалась, но… Жанне было девятнадцать, мать устраивала ей ужасные сцены, мол, что скажут соседи… Но она не хотела… избавляться.

Мсье Жюль невольно понизил голос, мучимый тяжелыми воспоминаниями.

– Они отослали Жанну к Селесте, сестре ее матери.

Луиза едва помнила невысокую сухощавую нервную женщину, снимавшую синий халат, только чтобы сходить на мессу. Она жила в одноэтажном доме, в рабочем квартале Пре-Сен-Жерве. Селеста умерла в самом конце Великой войны^[45], замужем никогда не была, детей не рожала, короче, прожила жизнь, не оставив следа в памяти ни одного человека.

– Когда это было?

– В тысяча девятьсот седьмом. Весной.

Служанка спустилась по лестнице и подошла к ограде.

Интересно, молоденькая Жанна Бельмонт тоже носила белый фартучек и черные туфли без каблуков, наряд опереточной горничной? И на незнакомых людей смотрела так же недоверчиво?

– Что вам нужно?

Неужели ее мать тоже говорила металлическим, обидно-высокомерным тоном?

– Я хотела бы поговорить с мадам Тирьон.

– А вы?

Луиза назвалась.

– Сейчас узнаю.

Девушка пошла к двери медленно, даже беспечно, словно невольно подражая хозяйке.

Луиза ждала у решетки, на солнцепеке, как посыльная из магазина, капли пота скатывались из-под шляпы на шею.

– Мадам занята…

Служанка не испытывала удовольствия, произнося эту фразу, но она получила приказ хозяйки и постаралась проявить твердость.

– Когда я могу снова ее побеспокоить?

– Неизвестно.

Этим нарочито отстраненным «неизвестно» девушка обозначила иерархию, которая в этом доме начиналась с прислуги, продолжалась ее хозяевами и восходила либо к Всевышнему, либо к Раю классовой борьбы, в зависимости от мировоззрения.

Луиза вернулась на бульвар, радуясь, что не узнала ничего нового. Ей хватило и рассказов мсье Жюля и хозяйки гостиницы, раскрывших горькую правду.

Расписание автобусов сбилось, но Луизе не хотелось идти к метро, и она решила ждать на остановке. Стояла и смотрела на катившие мимо машины, до отказа набитые чемоданами и коробками. Казалось, полгорода снялось с места. Люди на остановке менялись, кто-то уставал надеяться и уходил, кто-то оставался. Луиза терпеливо ждала, размышляя о жизни матери в услужении у доктора Тирьона. Наверное, это странно – работать в семье любовника. Так захотел доктор? Жанна в девятнадцать лет узнала, что беременна, испугалась, отчаялась. Переживала потерю ребенка, а через много лет утешала дочь, свихнувшуюся на желании родить. Что мать говорила ей тогда? Память изменяла Луизе. Она забыла лицо Жанны: та, которую она знала, не имела ничего общего с этой новой, незнакомой женщиной.