Байки грустного пони - Валерий Зеленогорский

В 96-м году выбирали больного Ельцина, шансов у него было мало, вариант, что коммунисты придут всерьез и надолго, брезжил на горизонте. Зарецкий, бизнесмен, торгующий дорогостоящими эмоциями (он продавал произведения искусства и антиквариат), чувствовал задним умом, то есть жопой, что его клиенты при большевиках уедут к другим антикварам в Европу и дальше или поедут на Колыму, где Куинджи и Машков им понадобятся меньше, чем теплые носки.

Сам Зарецкий коммуняк не боялся: он их знал хорошо и был уверен, что с его опытом организации выставок их достижений он не пропадет, но входить еще раз в эту речку-вонючку не хотелось — нынешние клиенты тоже говно, но платят и не воспитывают.

В марте, перед выборами, он пошел в немецкое посольство, заполнил анкету и подал на ПМЖ в Германию как жертва нацизма. Подал и забыл — в памяти остался только один эпизод на собеседовании в немецком консульстве.

Их, человек двадцать, собрали в комнате, где вместе с выходцами из Средней Азии, Молдовы и Украины он слушал инструкции сотрудника консульства — молодого человека, заложившего руки за спину и раскачивающегося с пятки на носок, выкрикивая команды:

– Эмигрант обязан то, обязан это…

Этому типу не хватало только начищенных сапог, пенсне и хлыста. Зарецкому на миг показалось, что перед ним не потомок Вагнера и Гегеля, а внук ветерана рейха, инструктирующего население на оккупированной территории. У Зарецкого подло зазвонил телефон, он поймал взгляд немецкого друга, полный ненависти и презрения. «Почему этот господин с телефоном и пальто за две тысячи у. е. пытается выехать в фатерланд и обирать немецких налогоплательщиков?» — читалось в этом взгляде.

Зарецкий взгляд выдержал и мысленно послал гуманиста далеко-далеко в долины Рейна с членом наперевес. Сдав документы, он обо всем забыл и стал жить в условиях развитой демократии. Ельцина выбрали, голосуя сердцем, а сердце у народа доброе — пожалели пожилого человека: чего менять шило на мыло — так и до веревки к мылу недолго.

Бизнес воспрянул, еще больше стали покупать Айвазовского и Климта, мели все подряд, такой тяги к искусству не было со времен раннего кватроченто. У людей, воспитанных на иллюстрациях в журнале «Огонек», появились деньги, они покупали старых мастеров и особенно салонную живопись XIX века: пейзажики с домиками и коровками на горизонте.

Аукционы и антикварные салоны собирали толпы людей, хватающих все подряд, дела шли хорошо, и тут грянул миллениум, в тот год все сошли с ума: одни ждали конца света, другие — Золотой век, не понимая, что все уже случилось и у тех, и у других.

31 декабря в почтовом ящике Зарецкий нашел письмо из немецкого посольства, где торжественно и официально сообщалось, что правительство Германии принимает Зарецкого и его семью на ПМЖ.

Жена, прочитав письмо из посольства, стала склонять Зарецкого покинуть родину ради детей. Их было двое: девочка, студентка МГУ, не желавшая ездить на «девятке» на учебу, и сын семи лет, малолетний рокер, слушающий гитарные рифы Д. Хендрикса и Ван Халена. Мама желала ему добра, водила его в театры и на выставки, где он вежливо молчал, слушая плейер на «Щелкунчике». В Большом театре он пукнул так, что балерина сбилась с ноги, и его больше не водили из-за полного отсутствия интереса к святому искусству.

Последней каплей стало посещение ТЮЗа, где давали «Незнайку», хит сезона. Мальчик так смеялся над противными дядьками и тетками, притворяющимися детьми, так визжал и хрюкал, потеряв всякий стыд, что его вернули к Симпсонам с Бивисом и Батхедом. Зарецкий подсовывал наследнику своих любимых Жюль Вернов и Куперов, а сынок шпилил в «Коптрстрайк», шарил по порносайтам в рискованных чатах, разговаривал с людьми, используя не язык Пушкина и Гоголя, а слова, которые приличные дети не употребляют. Вот такого мальчика мама хотела увезти в Германию и дать ему классическое образование в закрытой школе, где ему выбьют из головы этот мусор с немецкой основательностью.