Дамасские ворота - Роберт Стоун

— А если получите? Что можете сделать?

— Подстеречь подонка, — заявила Роза. — Вот что я собираюсь сделать.

Инге и Сония переглянулись. Розе было двадцать пять. Она работала на Карибах и любила гонять по проселочным дорогам Оккупированных территорий на джипе «ларедо» со стикером на бампере «Полюбуйся на мою задницу», к чему ни палестинских шебабов, ни израильских солдат не надо было дополнительно призывать. В ее представлении эта ямайская фразочка содержала вызов и пренебрежение. Она это подчеркивала, когда приехала сюда в обтягивающих линялых джинсовых шортах, в которых собиралась появляться на работе, пока ей не указали, что здесь ношение подобной одежды воспринимается как кощунство. Мусульмане на Ямайке, оправдывалась она, никогда не обращали на это внимания.

Тут к ней подошел надушенный молодой человек с золотой цепью на шее, говорящий по-французски, и повел на площадку для танцев, где они принялись танцевать под песню «Аббы». Инге следила за ней с материнской снисходительностью.

— Бесстрашная, — сказала она.

— Ну как ею не восхититься, — заметила Сония, у которой были сомнения на этот счет.

— У нее отец генерал. Герой войны.

— Не врешь?

— А твой — нет, — сказала Инге, и Сония поняла, что та пьяна.

— Да, мой папа не был генералом. Не был даже полковником.

— Кем же он был?

— Поэтом. Хорошим поэтом, но малоизвестным.

Инге продолжала улыбаться:

— Насчет Абу Бараки. Лучше бы Роза так за ним не гонялась. На прошлой неделе он отделал Нуалу. Ночью, лицо было зачернено. Он или кто-то из его парней.

— Думаю, — сказала Сония, — однажды ночью он убьет кого-нибудь.

— Мы контактируем с Израильской коалицией по правам человека, — ответила на это Инге.

— В одном можешь быть уверена, — сказала Сония. — Когда начинаются убийства, под раздачу попадают совершенно не те люди. Совершенно не те — с обеих сторон. Ладно, — она взглянула на свои часы, — мне уже почти пора возвращаться на сцену. Хочу повидать Нуалу.

Инге потянулась и взяла ее за руку:

— Но если бы мы вычислили этого человека, этих людей, то могли бы возбудить дело. Ты, и я, и израильтяне из коалиции. Я датчанка, ты еврейка. Мы могли бы привлечь внимание общества.

— Ну не знаю, Инге.

— Как кто-то сказал: чтобы работать там, в тебе должен быть стержень, — заявила Инге. — Если его нет, ничего не получится.

— Думаю, это была я. Я это сказала.

— Похоже на тебя.

Сония отняла руку и пошла за кулисы. В маленькой, ярко освещенной комнатке она нашла Нуалу и Стэнли. Стэнли с улыбкой юродивого сидел, оседлав складной стул. Нуала, раскрасневшаяся, возбужденная, сидела на гримерном столике спиной к высокому зеркалу. Увидев Сонию, раскрыла руки для объятия.

— Ура! — закричала она. — Ты чудо-девчонка. Я видела тебя.

Они обнялись; Сония подумала, что подруга выглядит озабоченной. Нуала была высокой и гибкой, с черными волосами и белой веснушчатой кожей. Глаза очень синие и, что называется, проницательные. Ей было слегка за тридцать, и вокруг них лучилось несколько морщинок от жизни под экваториальным небом. На нежной смертельно бледной щеке еще виднелись следы припухлости и багрового синяка.

— Ура, ура! — воскликнул и сияющий Стэнли.

— Что вы оба думаете об этом? — Она поморщилась при виде глаза Нуалы.

— Я было подумала, что он ударил прикладом. Но пожалуй, все же кулаком.

— Мария-Клара шлет ей сердечный привет, — сказал Сонии Стэнли. — Она завтра возвращается из Южной Америки.

Сония, не желавшая иметь никаких дел с Марией-Кларой, проигнорировала его сообщение.

— Подойди ко мне, как кончится отделение, посплетничаем, — сказала она Нуале. — Хочу услышать обо всем.

— Скучала по нас, Сония? — спросила Нуала. — Мы по тебе так очень. Но я не могу выйти отсюда, понимаешь? Там парень среди публики, с которым я не хочу встречаться.

— Что за парень?

— Да тот, с кем ты только что разговаривала. Американский репортер. Приятный парень, но не хочу, чтобы он видел меня здесь.

— Хорошо, — сказала Сония. — Конечно я соскучилась по тебе. — Помолчав, спросила: — Что ему нужно, этому репортеру?

— Он и сам не знает, что ему нужно. Какой-то неприкаянный. Хочет писать о религии. Мы бы предпочли, чтобы он написал о том, что происходит в секторе.

— Интересный парень, — засмеялась Сония. — Но я была с ним сурова.

— Да, приятный, — сказала Нуала со смехом и пожала плечами. — Могу поспорить, он тебе понравился. И думаю, вы говорите на одном языке.

Вернувшись на сцену, Сония подумала: а как насчет стержня у нее самой? Здесь никто не чувствует себя дома. В Иерусалиме одни холмы и сушь — не побродишь по воде; тут не проживешь без какого-нибудь дела или фантастических иллюзий.

Она начала второе отделение с песни Джерри Лейбера и Майка Столлера «Так неужели это все?» — любимой песни Разза. Затем спела «Когда в слезах…» и несколько вещей Гершвина, закончив своей излюбленной «Не для меня»[126], которую исполнила в манере мисс Воан, по-настоящему прочувствованно, самозабвенно. На Манхэттене знаток говорил ей, что она превращает пение в ритуал, музыку — в веру и находит заключенный в ней тарикат[127], поднимаясь, как метафорический змей, преображаясь в рупор, и ее голос возносится к небу, расцветая в резонансной полости, прорываясь сквозь маску лица. Полезная иллюстрация. И похоже, у нее хорошо получилось, судя по живой реакции публики.

Нуала все еще скрывалась в комнате за сценой. Инге и Роза танцевали с парнями-марокканцами.

— Инге говорит, ты вернешься, — сказала Нуала.

— Куда вернусь?

— В сектор, куда же еще?

— Инге может заблуждаться.

— Никогда, — сказала Нуала Райс. — Инге всегда знает, о чем говорит.

— Нет никакого смысла возвращаться.

— Так считаешь? Вздор. Нам ты, во всяком случае, нужна.

— Незаменимых нет. Особенно это касается меня.

— Забудь о своих неприятностях. Возвращайся к нам.

Известный рецепт, подумала Сония. Одни любят всех втягивать в свои неприятности. Другим необходимо топить свои невзгоды в бездонной выгребной яме людских бед.

— Знаешь, — сказала она, — возможно, со временем и вернусь.