Наркосвященник - Николас Блинкоу

– О моем отце и о тюрьме, – ответила София по-английски.

– О, господи! – воскликнул Дэвид. – Не говорите мне о тюрьме. – И тут же осекся, вспомнив, что он священник, а не беглый преступник. – Я посещал тюрьмы, – объяснил он. – Фобия вашего отца вполне понятна.

Дэвид надеялся, что Тони одобрит то, как быстро он сориентировался. Однако Тони выглядел озадаченным и не смотрел на друга. Дэвид взглянул на Софию, но по выражению ее лица было трудно понять, о чем она думает.

– Откуда вы знаете, что у Элиаса есть такая фобия? – спросил Тони.

Последовала пауза. Дэвид сморщил лоб и подвигал бровями, соображая, что ответить.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – А у него есть такая фобия?

– Наверное, это я рассказывала вам об этом, – пришла на помощь София.

– Да? – Дэвид не помнил этого. Он встряхнул головой, пытаясь нащупать что-то в своей памяти – смутную тень воспоминания о подобном разговоре. Летние запахи, аромат цветов, маленькая девочка... Воспоминания складывались в цельную картину. Да, исповедь маленькой девочки в саду за церковью. Неужели эта изящная женщина и есть та самая маленькая девочка? Так вот откуда он знает об этом!

– О да. – Когда их глаза встретились, луч понимания прошел между ними, высвечивая их общую тайну. Тайну исповеди.

Тони чувствовал себя слегка смущенным. Он шумно прокашлялся и сказал:

– Элиас был членом коммунистической партии. Израильтяне арестовали их всех в семидесятых годах.

– Он был коммунистом?

– Ну, я не знаю, насколько глубоко он исповедовал диалектический материализм... – Тони вопросительно взглянул на Софию. Она только пожала плечами, и он продолжал: – Так или иначе, но Элиас вступил в эту партию. В то время коммунисты были единственной партией, которая открыто обращалась к израильским политикам. Это оказалось неудачной идеей, потому что в результате израильтяне посадили их всех в тюрьму.

– И как долго он там пробыл?

– Больше года. Его там пытали, и с тех пор он плохо ходит. Поэтому мы все очень беспокоимся за него.

Одна мысль о пытках заставила Дэвида отставить в сторону тарелку с едой. Впрочем, у него так и не проснулся аппетит. Хотя блюд было много и все они выглядели очень привлекательно. Что еще надо, чтобы возбудить его аппетит, если с этой задачей не справляются маринованные оливки, разнообразные салаты, приправленные зеленой петрушкой, свежие помидоры и салат из проросшей пшеницы? А закуски? Хумус, тхина[33]в разных вариантах: тхина и баклажаны, тхина с петрушкой, тхина с томатами и огурцами. Хлеб и мясо, запеченная кафта[34], жареные куриные печенки, питта и шпинатный хлеб, который и не хлеб вовсе, а перемолотый запрессованный шпинат. Мясо с рисом, завернутые в виноградные листья, фалафель и киббех[35], в форме лимона с побегами проросшей пшеницы, и все приправленное восточными специями и издающее дивные запахи.

Это напомнило Дэвиду другое место. Если вы гурман, или любите закинуться на кишку по обкурке, или просто хотите поесть и уйти, или вы из тех, кто хочет есть постоянно, уже забыв, зачем он ест, – если вы один их этих людей, то вы найдете для себя настоящий вкусовой рай в Ливане. Все, что стояло перед ними на столе, Дэвид уже пробовал раньше в Бейруте. Разве только еще нескольких блюд недоставало. Он оторвал кусок питты и, раскрыв его, налил внутрь тхины и баклажанного соуса. Баклажаны отдавали на вкус дымком, как бы выискивающим самые укромные уголки его рта и возбуждающим новые вкусовые рецепторы. Но путешествие по пищеводу в желудок уже было проблемой. На вкус еда ему нравилась, однако проглотить ее он не мог.

Тони, сидевший напротив, расправлялся с большим куском хлеба, тяжелым от хумуса и мезе[36]. Похоже, он был в самом разгаре священнодейства, готовый еще и еще ублажать богов чревоугодия. Он успел попробовать уже половину блюд, оставляя на тарелках зияющие пробелы, подобно танку на поле боя.

– Ты уверен, что адвокат знает это место? – спросил Дэвид.

– Все знают "Аль-Бардони".

– Тебе, наверное, стоит повторить заказ, а то для него ничего не останется.

София деликатно проходилась по мезе. Она заметила, что Дэвид не ест.

– Что с вами? Вы по-прежнему нездоровы?

– Не знаю.

– Вас смотрел врач? В день прибытия, да?

– Ну да, из-за этой дымовой гранаты. Но от нее я оправился. Просто у меня словно какая-то летаргия. Ничего не могу с собой поделать.

Дэвид всегда был специалистом по летаргиям. В прежние времена иногда приходилось ждать неделями, пока не срасталась какая-нибудь сделка. Любое большое дело состояло из множества мелких компонентов. Надо было все подогнать, выстроить в одну линию, создать гармоничный баланс всех составляющих, чтобы начали просматриваться самые недра, и тогда наконец что-то происходило. Порой он вынужден был ждать неделями в каком-нибудь странном городе или отдаленной деревне, под палящим солнцем, обкуриваясь гашишем и проводя полдня над блюдами вроде тех, что сейчас стояли перед ними на столе. Но с тех пор он так давно был не при делах. Или же нервы стали совсем никуда. Дело с квартирой Тони, конечно, не контрабанда наркотиков, но это максимальное приближение к бизнесу за многие годы.

– Как бы я хотел потерять аппетит, – усмехнулся Тони.

– Да, ты совсем раздулся.

– Я помню, как ты ласково называл меня жирным ублюдком.

Тони ел обеими руками; в одной руке он держал питту с таббулой[37], а в другой – хорошо нашпигованный виноградный лист.

– Ты знаешь, из-за этой интифады мы уже целых пять лет никуда не ходим, ни в дансинги, ни в клубы, ни в бассейны. Одно время все рестораны бастовали, а ближайший ночной клуб был в Иордане. Если же кто-нибудь хотел устроить вечеринку у себя дома, то как только об этом становилось известно, являлись незваные гости. Можно условно назвать этих гостей патриотами. Некоторые из них были просто хулиганами. Но в следующий раз ты уже задумывался, прежде чем устраивать вечеринку. Вечеринки были слишком фривольными, интифада была серьезной.

– Как же тебе удалось так растолстеть? Ты должен был, наоборот, похудеть.

– А что ты хочешь, пять лет протирать задницу! Мы сидели по домам, играли в карты и ели. Вот так я и растолстел.