Женщина из Пятого округа - Дуглас Кеннеди

— Какое чудное место, — сказал я.

— Ну, это если не смущает некоторая старомодность. Иногда я думаю, что следует обновить обстановку, приблизиться к современности. Но для меня это невозможно.

— Из-за твоих луддистских тенденций?

— Наверное.

— Ты до сих пор печатаешь на допотопной механической машинке?

— Не умею обращаться с компьютерами.

— Так же, как и с компакт-дисками?

— У моего отца была фантастическая коллекция записей, которую нам переслали после того, как мы с мамой уехали в Париж.

— Твой отец не поехал с вами?

— Он умер до того, как мы покинули Венгрию.

— Внезапная смерть?

— Именно. — В ее голосе прозвучал намек на то, что мне не следует углубляться в расспросы. — Как бы то ни было, он был фанатом музыки, поэтому и собрал такую коллекцию. Когда мы уезжали из Будапешта, у нас с мамой было по одному маленькому чемоданчику. Потом, когда мы уже приобрели здесь статус immigre, пришлось обратиться к венгерскому правительству с просьбой переправить сюда некоторые личные вещи. Среди вещей, прибывших из нашей старой квартиры, была папина коллекция пластинок. С годами я пополнила ее своими приобретениями. Потом, когда появились компакт-диски, я подумала: у меня есть вся музыка, которая мне понадобится, зачем что-то менять?

— Ты хочешь сказать, что не признаешь эту потребительскую лихорадку под названием «шопинг»?

— Шопинг — жест отчаяния.

— Ну, это уж чересчур.

Она закурила.

— Зато верно. Сегодня шопингом люди заполняют все свое свободное время. Это стало великой культурной традицией нашей эпохи, что красноречиво свидетельствует о полной бездуховности современной жизни

Я рассмеялся… немножко нервно.

— Мне определенно нужно выпить после такой проповеди. Прости, но в «приступе отчаяния» я прикупил вот это.

Я протянул ей коричневый бумажный пакет, она достала бутылку.

— Не знаю, хорошее ли это шампанское… — начал я.

— Вполне. Ты купил его в магазине на углу?

— Как ты догадалась?

— Потому что это мой местный «супермаркет». Я даже помню, как Мустафа, хозяин, открывал его в семидесятых. Он тогда только что прибыл из города Бон в Алжире…

— Родина Камю.[101]

— Chapeau,[102]— сказала она. — Как бы то ни было, будучи новичком в Париже и только-только открыв свой магазин, Мустафа был застенчивым малым и старался угодить. Ему приходилось несладко, поскольку само присутствие коммерсанта из Магриба в этом уголке Парижа оскорбляло старожилов quartier. Сейчас, спустя три десятилетия, он полностью ассимилировался и теперь так же бесцеремонно, как с ним когда-то, обходится со всеми, кто приходит в его магазин.

Маргит достала два бокала из кухонного шкафчика, поставила бутылку на стол, сняла фольгу и осторожно извлекла корковую пробку. Послышался характерный щелчок, и бокалы были наполнены шампанским.

— Очень профессионально.

— Я могла бы сказать что-то очень банальное…

— Если чему и можно научиться, прожив тридцать лет в Париже, так это открывать шампанское?

Она улыбнулась и протянула мне бокал. Я быстро осушил его.

— Именно так.

— Но ты не станешь опускаться до таких банальностей, — сказал я.

— Не стану, это оскорбит мою сардоническую венгерскую душу.

— В то время как американцы вроде меня…

— Вы привыкли глотать шампанское залпом.

— Ты хочешь сказать, что я все-таки неотесанный?

— Надо же, ты умеешь читать мысли.

Она приблизила ко мне свое лицо. Я поцеловал ее.

— Лесть заведет тебя… — сказал я.

— Куда надо.

Маргит ответила на мой поцелуй, потом взяла из моих рук пустой бокал и поставила рядом со своим. Повернувшись, она притянула меня к себе. Я не сопротивлялся, и уже в следующее мгновение мы рухнули на диван, и она уже стягивала с меня джинсы. Мои руки были повсюду. Так же, как и ее. Ее рот не отпускал меня, но я и не хотел этого. Мысль о презервативе даже не пришла в голову. Ее ногти впивались мне в затылок, но я не обращал внимания. Это было какое-то помешательство — мы оба тонули в нем…

Потом я лежал на ней, распластанный, полураздетый, выжатый. Маргит тоже выглядела опустошенной; ее глаза были закрыты. Несколько минут пролетели в полном молчании. Но вот она открыла один глаз, взглянула на меня и сказала:

— Неплохо.

— Мы встали с дивана, она предложила взять шампанское и переместиться в постель. С бутылкой и двумя бокалами в руках я проследовал за ней в спальню.

Когда мы разделись, я сказал:

— Со мной такое впервые: раздеваться после секса.

— А кто сказал, что секс окончен?

— Уж точно не я, — засмеялся я и проскользнул в накрахмаленные белые простыни.

— Вот и хорошо, — кивнула она.

Я смотрел, как Маргит снимает с себя одежду. Она смутилась:

— Пожалуйста, не надо так таращиться.

— Но почему? Ты красивая.

— О, прошу тебя… Мои бедра слишком широкие, ляжки толстоваты и…

— Ты красивая.

— Просто ты пребываешь в ступоре после соития, когда все эстетические несовершенства становятся незаметными.

— Я повторю еще раз; ты красивая.

Она улыбнулась и забралась в постель.

— Мне приятна твоя близорукость.

— А еще говоришь, что я слишком придирчив к себе.

— После пятидесяти все женщины думают: c’est foutu, все кончено.

— Ты не выглядишь на пятьдесят.

— Ты прекрасно знаешь, сколько мне лет.

— Да, мне известен твой самый большой секрет.

— Это не самый большой мой секрет, — сказала она.

— Тогда какой же?

— Если это самый большой секрет…

— Намек понял.

Пауза. Я пробежал пальцами по ее спине, поцеловал в затылок.

— Ты действительно хранишь какую-то великую тайну? — не удержался я.

Она рассмеялась:

— Бог мой, до чего же ты прямолинеен!

— Хорошо, я умолкаю.

— Только продолжай целовать меня.