Грустное кино - Терри Саутерн

Жителям Монте-Карло, то есть гражданам Монако, не позволяется входить в многочисленные казино – источник семидесяти восьми процентов государственного дохода этой страны. Таким образом они разделяют с правительством все угрызения совести за любые личные трагедии, которые могут случиться в результате слишком крупных проигрышей за столиками. И принцу Монако спится легко, ибо его греет сознание того, что упомянутые трагедии обрушиваются не на его подданных, а на чужестранцев с сомнительными побуждениями.

В отношении фильма «Лики любви» и его премьеры схожее соглашение было заключено между принцем Лихтенштейна и церковью. Последняя с самого начала откровенно оппозициоиировала проекту, но, разумеется, не могла противостоять коммерческим интересам правительства, проявляющего заботу о гражданах.

– Это ради общего блага, – сказал тогда принц, – нашей гордой земли, нашего Лихтенштейна!

Суть соглашения заключалась в том, что гражданам Лихтенштейна не будет позволено посмотреть (или «испытать на себе», как гласил документ) упомянутый фильм, если только не с особого соизволения церкви, которое могло быть пожаловано лишь в самых исключительных обстоятельствах. Таким образом, граждане должны были быть защищены от любого тлетворного или иного влияния, какое мог оказать на них фильм, – но при этом, ясное дело, без всякой потери мощного притока туристских долларов, фунтов, марок, франков и тугриков, какое правительство рассчитывало привлечь. С другой стороны, классная западногерманская команда рекламщиков, которая была задействована, произвела оценку и решила, что это любопытное (возможно, уникальное) национальное «ограничение» соберет «миллион долларов на выпусках телеграфных агентств», а также «в десять раз психологически усилит запретный потенциал фильма, что составит определенный плюс в плане мотивации».

Взаимоотношения между кинокомпанией и главами церкви – а в особенности пожилым кардиналом фон Копфом – с самого начала были тонкими и деликатными. Худой, похожий на ястреба старичок, потомок прежней австрийской аристократии, фон Копф выказал предельное раздражение, узнав про эпизод с проститутками в катафалке. Не то чтобы он был человеком особенно суеверным, просто его представления о неподобающем были достаточно жесткими. Кроме того, по несчастливому совпадению, тремя днями позже ему также пришлось задействовать упомянутое транспортное средство – подобно карете «скорой помощи», одно-единственное в Вадуце, – использовав его для похорон своей горячо любимой матушки.

– Здесь все еще тепло от жара их омерзительно корчащихся тел! – горестно пожаловался кардинал и сверх этого побожился, что «зловонный смрад сала и мускуса все еще густо висит в воздухе, словно сама адская пелена». Человек гордый и эксцентричный, фон Копф тайно поклялся отмстить кинокомпании и прежде всего «главному Левиафану», надо полагать, имея в виду конкретного жирягу по имени Сид К. Крассман.

На данный момент, однако, единственное эффективное вмешательство кардинала ограничивалось его отказом кинокомпании воспользоваться шато шестнадцатого столетия, которое обнаружили Морти с Липсом и которому случилось принадлежать церкви.

– Он антисемит, – сказал Морти. – Вшивый хуесос-макаронник.

– Никакой он не макаронник, – возразил Липс.

– Он же, блин, католик! И уж точно не лягушатник!

– Не лягушатник, – согласился Липс. – Но он и не макаронник. Он фриц какой-нибудь.

– Думаешь? – задумчиво протянул Морт. – Ну, раз он католик и никакой не лягушатник, я его в злоебучие макаронники записываю!

– Погоди-ка, погоди… может, он фашист, господи Иисусе!

Это замечание просто восхитило Морти.

– Точно, блин! Он вшивый фашистский фриц, да еще католик! Можешь, Липс, свой лучший зуб на это поставить! – Он схватил телефонную трубку. – Пусть-ка Сид это проверит!

Еще одной вещью, возбудившей гнев кардинала, был клочок информации – точнее, как выяснилось, дезинформации, – который он получил в первый же день съемок. Так вышло, что двое его прихожан, средних лет супружеская пара, которая владела в городе ресторанчиком, получила концессию на поставку продуктов для кинокомпании. Супруги готовили киношникам завтрак и ланч в импровизированном кухонном фургоне, а также поддерживали горячими чайники и кофейники, которые были доступны в течение всего дня. Хотя на саму съемочную площадку им заходить не позволялось, они, разумеется, имели оказию видеть главных действующих лиц – а конкретно, Арабеллу и Памелу Дикенсен, – когда те проходили мимо кухонного фургона. Однако пара ни разу не видела женщин до производства с ними волшебной гримерной работы – а потому добрые супруги, понятное дело, не сумели узнать знаменитых кинозвезд и вместо них увидели (как они позднее доложили кардиналу) «двух местных девочек… которым никак не больше пятнадцати-шестнадцати лет».

Естественно, такое известие было, мягко выражаясь, не слишком хорошо воспринято фон Копфом. Кардинал отправился прямиком к принцу и представил ему самую что ни на есть резкую жалобу которая в конечном итоге поставила его в неловкое положение человека, обращающегося с непроверенными слухами как с доказанными фактами. Это свое положение фон Копф также поставил в вину Сиду и всем остальным – но главным образом Сиду.