Биг-Бит - Юрий Арабов

— Ну, это мы целый год будем сидеть! — заметил Фет. — А кто еще, кроме тебя, знает английский?

— Сын дяди Стасика, — сказал Крылов. — Он точно переведет.

— Я к ним не вхож. Как его зовут-то?

— Пашкой, что ли. Но это можно выяснить!

— Тогда я пойду, — вздохнул Фет и забрал у Андрюхи злополучное письмо. — Пока!

— Давай! — Крылов открыл перед ним дверь. — К Пашке иди. Он сможет!

Фет возвратился в свою квартиру в тяжелом сомнении.

Хотел пройти в комнату, но понял, что мама закрыла дверь на замок, когда повезла Лешека в больницу.

— Можешь прилечь у меня, — сказала Ксения Васильевна.

Фет, почувствовав усталость и опустошение, молчаливо согласился.

Он машинально снял тапочки, вступив на темно-красный соседский ковер. Сервант с хрусталем и маленькими сувенирными бутылочками из-под вина, которые стояли тогда в каждой московской квартире, фотографии многочисленных родственников в рамках, узкий диван с круглыми валиками, на нем ложились валетом, если гость оставался ночевать. И над всем этим великолепием — розовый абажур с синими цветами.

— А книги? Книги где? — спросил Фет, потому что к подобному не привык, в их комнатке повсюду стояли в обнимку Ремарк и Хемингуэй.

— Книги собирают пыль, — объяснила Ксения Васильевна.

Это была ее коронная фраза, от которой маму обычно колотила истерика. Второй по значимости фразой соседки являлась: «Возьмите эти пирожки себе, а то я их все равно выброшу!». Так она угощала соседей выпечкой. Фету было до лампочки, он запихивал пирожки за обе щеки, а насчет Ремарка, который только пыль собирал, думал точно так же, как и Ксения Васильевна. Маму же передергивало от подобной бестактности, на пирожки она смотрела с сомнением, а Ремарка иногда протирала кухонной тряпкой.

— Включить тебе музыку? Ты ведь музыку любишь? — спросила тетя Ксеша. — Ты ложись, а музыка пусть играет!

Соседка взбила подушку и откинула покрывало.

Поставила на радиолу матовую пластинку.

— Джама-а-айка! — запел детский пронзительный голос. — Джама-а-айка!

Это нудил Робертино Лоретти, залетевший в московские квартиры в одном комплекте с декоративными бутылочками вина. Если ты не имел Лоретти и бутылочек, то москвичом не считался.

— А можно чего-нибудь другое? — спросил Фет, чувствуя, что сейчас сблевнет.

Он ненавидел итальянского карапуза. Этот мальчик был не только сладок, он был приторен, как патока. Рядом с ним Фету всегда представлялись жирные дяденьки, которые оглаживают певчика по бокам и высасывают его, как леденец.

— А зачем другое? — пробасила Ксения Васильевна. — Он такой трогательный… такой лиричный!

Она села рядом, и Фет заиндевел. Тепло от ее халата прожгло ему солнечное сплетение.

— А-а-а-ве Мари-и-я! — вывел медоточивый Робертино, и толстые дяденьки поставили мальчика на стол, чтобы было лучше слышно.

Песня нравилась Фету. Мешали только короткие штанишки на исполнителе, их хотелось измазать мазутом.

— Мне плохо! — сказал вдруг Фет.

И не соврал.

— Что такое? — встрепенулась тетя Ксеша.

— Здесь! — и он показал на сердце.

Испугавшаяся соседка сделала Робертино потише и быстро накапала Фету валерьянки.

Мальчик предчувствовал, что итальянские теноры заполнят скоро музыкальное пространство планеты. С одного из них, толстого, как бочка, будет все время литься пот, а другой, слепой, как летучая мышь, запоет всякую эстрадную лабуду.

— С этим надо что-то делать! — пробормотал Фет, выпивая валерьянку. Закрывать к чертовой бабушке!

И он откинулся в изнеможении на подушку.

Эротическое напряжение прошло. Певчик затопил его своей патокой.

Открылась входная дверь, и квартиру наполнил шум вошедших разгоряченных людей.

Ксения Васильевна выглянула в коридор.

— А Федя? Где Федя? — услышал Фет истерический голос мамы.

— Он у меня, — призналась тетя Ксеша.

— Что он у вас делает? А ну марш домой! — и мама просунула в дверь возмущенное лицо.

Но Фет уже был на ногах. Выскочил пулей из приютившего его алькова и, промчавшись мимо отчима, врубил магнитофон «Комета». Из динамиков раздался ор и грохот — это было мощное противоядие той лирической гадости, которой накормила его соседка. Теноры залегли в окопах, и некоторые из них уже не встали.

— А чего у Лешека? — спросил Фет маму. — Действительно, у него сломано ребро?

— Только трещина, — сказала мама.

— Жалко!

— Жалеет, — пробормотал Лешек, входя в комнату. — Жалеет он меня! Дзенькуе тебе, сынок!

На губах его по-прежнему играла неопределенная улыбка. Но Фет не стал выяснять ее причину.

На следующее утро он встал на вахту в соседнем подъезде, где жил дядя Стасик.

Фет никогда раньше не общался с Пашкой, не подходил к нему, более того, когда встречался, отводил глаза и не здоровался. Если бы мальчика спросили о причинах такого странного поведения, он бы не смог ничего объяснить, а только руками развел. Пашка был другой, ходил в другую школу, общался с другими детьми и жил в отдельной квартире. В будущем он станет известным киноактером и погибнет на съемках какой-то детективной муры, пережив отца на несколько лет.

Но туман времени не был открыт Фету, он ждал Пашку, не предполагая, что это будет их первая и последняя встреча.

Пашка вышел из квартиры в голубых хлопковых штанах, простроченных желтой ниткой. Их тогда называли «техасы», и только через год пронесется в народе сладкое слово «джинсы». Пределом мечтаний станет индийский «Милтонс», за которым будут давиться в многочасовых очередях ГУМа. А в начале семидесятых придут из закрытого для простых смертных валютного магазина «Березка» итальянские «Супер Райфл» по семьдесят рублей за штуку, если перевести их официальную цену на язык советского фарцовщика. А на Пашке был даже не «Супер Райфл», а целый «Вранглер» новой модели «Блю бел». В общем, социальная пропасть между людьми была уже тогда непреодолимой.

— Я к тебе, — пробормотал Фет, не здороваясь.

— А-а… — Павел с интересом уставился на Фета. — Чего надо?

— Ты английский сечешь?

— Немного, — важно ответил Пашка. — А ты ведь из этой группы, «Перпетуум мобиле», ведь так?

— Бас-гитара, — подтвердил Фет, гордясь своей популярностью. — Мне тут письмо из Лондона прислали. Надо перевести.

И он сунул обладателю «техасов» злополучный конверт.

— Так… Интересно, интересно! — пробормотал переводчик, близоруко сощурившись.

Чувствовалось, что он уже что-то понял и что-то просек.