Мне лучше - Давид Фонкинос

Посреди ночи я проснулся и в первую секунду не мог понять, где нахожусь. Я включил свет и осмотрелся. Типичная гостевая комната – обстановка в меру комфортная, в меру безликая. Единственный предмет, выдающий хозяев дома, – небольшой шкаф с книгами по медицине и специально по стоматологии. Просто удивительно, сколько, оказывается, есть учебников по зубному делу, а еще удивительнее, что кто-то может их прочитать. Я чуть не поддался желанию встать и углубиться в один из этих томов. Готов был занять ум чем угодно, любым, по возможности наиболее далеким от моих неурядиц предметом. Но все же остался в постели и впервые подумал, что зря так быстро подчинился Элизе. При всем уважении к ее просьбе и настроению, которое, как я надеялся, скоро пройдет, зачем я послушался и ушел, не возразив ни слова! Может, она как раз хотела, чтобы я воспротивился? Мог бы сказать, что о разводе не может быть и речи, что я люблю ее, люблю, как прежде, и мы не должны разлучаться. Ведь у меня скопилось столько невысказанных слов любви. А я, вместо того чтобы проявить решительность, уступил, потому что привык уважать чувства другого. Но теперь-то я понял: такое “уважение” – всего лишь трусливая увертка. Мне было легче уйти, чем отважиться на разговор. Я всегда хотел, чтобы меня окружали нежным вниманием молча, чтобы меня любили и никогда не покидали. А вышло так, что мне приходится справляться со всеми бедами в одиночку. И детей рядом нет, чтобы обнять их и прижать к себе. Лучшее средство забыть обо всем на свете – это уткнуться в детское тельце. А в трудную минуту – единственная опора. Я лежал и думал о близких, расчувствовавшись сверх всякой меры. Казалось, ночи нет конца.

А с утра пораньше сияющая Сильви чуть не уморила меня вопросами: “Как спалось? Как спина, не прошла? Тебе чай или кофе к завтраку? Что собираешься делать сегодня? Может, сходишь к Элизе? Надеюсь, я тебя не разбудила ночью? Я встала поработать. Не хочешь посмотреть мои последние картины?” И так далее. Наверное, она считала, что когда у человека горе, с ним надо болтать обо всем подряд. Во что бы то ни стало отвлекать от мрачных мыслей, в которых он непременно погрязнет, если оставить его в покое. Я честно старался отвечать, но ее вопросы сыпались так быстро, что я за ними не поспевал, и, кажется, сказал: “Кофе… с каплей молока”, когда она спрашивала, схожу ли я к жене.

Одно, во всяком случае, было хорошо: спина болела не так сильно. Побаливала, разумеется, но по-божески. Я подумал, что дело в кровати. И сказал вошедшему в эту минуту Эдуару:

– Какая у тебя хорошая кровать!

– Еще бы! На ней шведский матрас.

– Видимо, это то, что мне нужно.

– Да, несомненно. Он из бамбукового волокна, с двойной простежкой.

Эдуар гордо нахваливал свой матрас. У них с Сильви не было детей, а потому иной раз о самых обычных вещах они говорили с таким жаром, будто восхищались успехами своего младшенького. Увы, уже на другое утро, проснувшись с дикой болью, я пойму, что никакой чудо-матрас мне не поможет. Но Эдуару ничего не скажу, чтобы не расстраивать счастливого владельца. Они с Сильви очень трогательно старались помочь мне пережить трудное время. Оба были страшно рады, что я у них поселился, можно подумать, им было приятно делать общее дело. Никогда прежде я не видел их такими сплоченными, как в то утро. И даже подумал, что для укрепления супружеской связи нет ничего полезнее несчастного друга.

Было заметно, что они за меня тревожатся. И, в сущности, не зря. Положение, которое я им обрисовал, выглядело совершенно катастрофично. Хотя сам я относился к нему без паники. И был готов спокойно встретить все, что будет дальше. Эта неожиданная уверенность в себе возникла благодаря тому, что я отделал Гайара. Вспышка безумия освободила меня от тяжелого груза. Ведь я столько раз, втайне от самого себя, мечтал послать все к черту. И наконец так и сделал. А раз уж у меня хватило сил на такое, то больше ничего дурного не должно было случиться. Как выяснилось, я напрасно обольщался.