Аномалия. «Шполер Зейде» - Ефим Гальперин

У двора деда Грицька. Ночь.

Вот хасиды подходят ко двору деда Грицька. У калитки на лавочке сидят наши влюблённые. Исаак и Маргарита. Они горюют.

Воспрянувший духом, гордый своей миссией Гороховский успокаивающе похлопывает Исаака по плечу – мол, всё будет в порядке.

Хасиды уверенно входят во двор, потом в хату.

И минуту спустя вылетают, сопровождаемые криком деда и лаем псов, среди которых солирует верный пёс Полкан. Как подбитые птицы, несутся хасиды в ночи прочь от хаты деда. А дед Грицько несётся за ними, тщетно удерживаемый бабой Парасей, но у калитки останавливается и докрикивает:

– Ты ж понимаешь! – он перекривляет Гороховского: – «Мистер Финкельштейн, так и быть, согласен на женитьбу». А на хер он не пройдёт, козёл старый?!

Баба Парася падает в обморок. Дед подхватывает её.

Вместе с внучкой Ритой они вносят бабку Парасю в хату. Исаак пытается войти в хату тоже. Но дед Грицько захлопывает перед ним дверь.

Сельская гостиница. Большая комната. Ночь.

Ходит из угла в угол Финкельштейн. Жмутся к стенке Гороховский и Гутман.

Встревоженные Саймон Стерн и Мак О'Кинли подходят к Финкельштейну. Саймон протягивает ему биржевую распечатку:

– Извините, мистер Финкельштейн, но дело крайне срочное. Только что получено сообщение. «Бирс» в Японии начал резко играть на понижение…

Они натыкаются на взгляд босса. Пятятся. На коляске к Финкельштейну подкатывается загипсованный рав Залцман.

– Согласно «Галахе»…

Финкельштейн что-то шепчет ему на идиш и смотрит так, что рав Залцман замолкает и откатывается.

– Ну-у… – шепчет Мак О'Кинли Саймону Стерну. – Начинаю учить идиш.

Финкельштейн садится на кровать. Сидит, молчит.

Пункт наблюдения СБУ. Хата № 1. Ночь.

Полковник Голодный вне себя:

– Ну что ему, бля, этому деду Грицько, неймётся? Ох, чую я, доведёт он дело до международного скандала. Придётся мне заняться его политпросвещением.

У двора деда Грицька. Ночь.

Полковник Голодный с лейтенантом Плоткиным подходят к калитке. Вежливо здороваются с уныло сидящим на лавке Исааком. Входят во двор. Стучат в двери.

Входят. Через минуту они вылетают, как пробки. За ними до самой калитки бежит дед Грицько:

– И не хер мне перед носом «гэбэшной» корочкой мотать! Ну что ты можешь? Нет у вас Сибири! Её сейчас только российская «гэбня» может пользовать. А Караганду – казахская. А то что, послав на хуй этого старого мудака, я проявляю антисемитизм… Я и твою контору посылаю туда же. Для меня вообще есть только две нации – нормальные люди и падлюки!

Вслед уходящим «эсбэушникам» недоуменно смотрит Исаак. Всё затихает. И юноша засыпает на лавке.

Мимо него опять кто-то проходит, но Исаак спит.

Просыпается он только от крика деда Грицько:

– Ну и что вы можете? Ну, разнесёте хату по кирпичикам.

Ну замочите вы меня, бандюганы. И что?!

Из двора выбираются «Крёстный отец», Юлия Свиридовна и Диана с «братками» сопровождения. В дверях хаты стоит дед Грицько и докрикивает:

– Не хер пугать! Всё! Чтобы никого во дворе! Спускаю с цепи Полкана!

Неудавшиеся визитёры останавливаются возле Исаака.

– Это не понятиям, шеф! – говорит «Крёстному отцу» первый «браток». – Да дайте команду и мы его…

– И пальцем не трогать! – говорит «Крёстный отец». – Потому что уважаю! Обоих дедов! Сам такой!

Уходят.

Из-за забора во двор выглядывает милиционер. Шёпотом зовет деда Грицька.

Тот подходит. За забором группа селян. Мэр, механизатор и даже хулиганы Федька и Жора.

– Ты, дед, того… – оглядываясь, шёпотом говорит мэр Борсюк. – Мы тут это… Выражаем солидарность! Короче, всё село за тебя.

– Спасибо.

– Ты, главное, дед, должен быть уверенный в себя… – выдаёт Жора.

– А, ты, молокосос, пошёл на хер! Ещё эта сопля учить меня будет!

Дед Грицько уходит в хату, хлопает дверью.

Хата деда Грицька. Ночь.

Дед Грицько возвращается к столу. Садится.

– Грицю, а Грицю, угомонись, – причитает баба Парася. – Хлопец же хороший. Любит. И Ритка ж… И этот старичок уже согласился.

– Деда… – просит Рита.

– Нет, внучка! Вот как с самого начала поставишь, так оно и будет. Или принцесса ты наша, или…

– Так он просто дедушка Ицику. Мне же не с ним жить.

– Врёшь! Ты, Ритка, в их род идёшь.

Стук. Дед срывается к двери:

– «От бiсови дiти»![107]Опять лезут! – открывает дверь. Там стоит сонный Исаак. Рядом виляет хвостом пёс Полкан. – О! Ты смотри! Полкан Ицика уже за своего считает. – Переходит на идиш: – Слушай, хлопец, ты вот что. Хочешь, чтобы всё было по-хорошему? – Выносит подушку, кладет её на лавку под окном. Показывает Исааку: – Всё! Спать! Шлуфэн![108]– переходит на русский язык: – Полкан, охраняй! Рита! В хату! Никуда он не денется. Ещё больше любить будет.

Возвращается за стол. Молчат.

– А что, если у этого… свата гордость взыграет? – вздыхает баба Парася. – Плюнет. Увезёт внука.

– Тогда он не дед нашему Ицику, а гавно, – хмурится дед Грицько.

Молчат. Тихо. Очень тихо вокруг.

– Ой, боюсь я, Грицько. Меня всю трусит, – шепчет баба Парася.

– А я что? Железный? Меня не трусит? Ты спроси меня, Парася, родная. Звёздочка моя! Почему я всё это заварил.

– Ну?

– Сон мне был. В ночь после свадьбы. Сказано было. Не голосом, но ясно. Что вот зачали мы сейчас дочку. А от неё будет у нас внучка… И встретится её душа с другой душой.

– Ой, не пугай, деду!

– Да! И всё, что приключилось… Я это уже видел! Снилось. И этих клоунов, которых на хер сейчас посылал. Всё было. Вот до сейчас! Мы сидим в хате, а Ицик спит во дворе…

– А дальше?! – хором спрашивают баба Парася и Маргарита.

– В том-то и дело что… Ой! – Дед Грицько резко замолкает. Волнуется: —…Вот так свеча горит. Вот так ты, Парася, стоишь… Потом я голову поворачиваю. Голову…

Он хочет повернуть голову, но боится. И тут он слышит голос. И Парася с Ритой слышат голос. И это голос цадика Шполер Зейде:

– Да, поворачивай голову, Грицю! Не бойся!

Дед поворачивает голову и видит. Видят и Парася с Маргаритой.