Все четыре стороны. Книга 1. По рельсам, поперек континентов - Пол Теру

Я решил лечь пораньше — чтобы купить билет до Тапачулы, надо было вскочить спозаранку. Но, едва выключив лампу, услышал музыку: темнота делала звуки отчетливее. Мелодия звучала слишком гулко — значит, не радио. Стоп… да это же духовой оркестр, что есть мочи дудящий про Землю Надежды и Славы.

«Пышный церемониальный марш» — в Веракрусе? В одиннадцать вечера?

Пусть границы твои простираются шире и шире,

Пусть Господь твою мощь, сохранив, укрепит…[46]

Я оделся и вышел на улицу.

Посреди площади, между четырех фонтанов, выстроились музыканты Оркестра Военно-морского флота Мексики в белых кителях. Они наяривали Элгара во вполне приличествующем ему духе. На кустах степного миндаля мерцали лампочки. Были даже софиты, причем розовые; их лучи шустро скользили по пальмам и балконам. Послушать оркестр собралась немаленькая толпа. У фонтанов играли дети, хозяева выгуливали собак, влюбленные держались за руки. Воздух был прохладный и душистый, а толпа — благодушно настроена и заворожена музыкой. Я в жизни не видел ничего прекраснее: на лицах мексиканцев читалась благообразная задумчивость, то умиротворенное спокойствие, которое вселяет внимательное прослушивание чудесных мелодий. Час был поздний, ласковый ветер качал деревья, и тропическая суровость, которая поначалу показалась мне извечной чертой Веракруса, развеялась: добрые люди, симпатичный город.

Гимн закончился. Раздались аплодисменты. Оркестр заиграл «Марш „Вашингтон пост“», а я для моциона решил обойти площадь кругом. Это было слегка небезопасно. Только что закончился карнавал, и Веракрус кишел проститутками, которым было некуда себя применить. Я вскоре смекнул, что большинство пришло на площадь не ради музыки — в толпе преобладали черноглазые девушки в юбках с разрезом или глубоко декольтированных платьях; стоило мне с ними поравняться, девушки окликали: «Пойдем ко мне?», или пристраивались рядом и вполголоса интересовались: «Fuck?». Меня это позабавило и скорее даже порадовало: военная торжественность марша, розовые пятна света на балконах и в кронах пышных деревьев, шепот всех этих сговорчивых девушек.

Оркестр заиграл Вебера. Я решил присесть на скамейку и послушать повнимательнее. Рядом сидела пара. Сперва мне показалось, что они просто болтают между собой. Но оба говорили одновременно: женщина, блондинка, по-английски убеждала мужчину отвязаться, а мужчина по-испански предлагал ей развлечься и пропустить по рюмочке. Она горячилась, он спокойным тоном уговаривал. Он был намного моложе, чем она. Я с интересом прислушивался, поглаживая свои усы и надеясь, что парочка меня не замечает. Женщина твердила:

— Мой муж — понимаете? — муж подойдет сюда через пять минут, мы здесь встречаемся.

На это мужчина заявил по-испански:

— Я знаю отличное местечко. Совсем рядом.

Женщина обернулась ко мне:

— Вы говорите по-английски?

Я ответил утвердительно.

— Что ему сказать, чтобы он отстал?

Я обернулся к мужчине. Заглянув в его лицо, понял, что ему лет двадцать пять, не больше.

— Дама хочет, чтобы вы ушли, — сказал я.

Он пожал плечами и скабрезно ухмыльнулся. И, хотя он смолчал, на его лице ясно читалось: «Твоя взяла». Он ушел. Две девушки бросились вслед за ним.

Дама сказала:

— Сегодня утром мне пришлось стукнуть одного такого зонтиком по голове. Прилип, как банный лист.

Ей было далеко за сорок. Она была красива, но какой-то непрочной, искусственной красотой: густой слой пудры, накрашенные веки, массивные мексиканские украшения из серебра с бирюзовыми вставками. Волосы у нее были платинового оттенка с зеленоватым и розовым отливом — или так просто казалось из-за подсветки? Она была во всем белом: костюм, сумочка, туфли. Вряд ли можно было винить мексиканца в том, что он попытался к ней подкатиться: она олицетворяла собой стереотип американки, столь часто встречающийся в пьесах Теннесси Уильямса и мексиканских фотокомиксах, — курортницы с взбалмошным либидо, слабостью к алкоголю и глубоко символичным именем, которая приехала в Мексику искать себе любовника.

Ее звали Никки. В Веракрусе она провела уже девять дней; я изумился, но она сказала:

— Может быть, останусь на целый месяц или… как знать?… намного дольше.

— Наверно, вам здесь нравится.

— Нравится, — она уставилась на меня. — А вы что здесь делаете?

— Усы отращиваю.

Она не рассмеялась.

— Я ищу одного моего друга, — сказала она.

Я едва не вскочил и не ушел — ее тон меня напугал.

— Он очень-очень болен. Его нужно спасать, — в ее голосе прорывалось отчаяние, лицо застыло как маска. — Но я не могу его найти. В Масатлане я проводила его на самолет. Дала ему денег, купила новую одежду и билет. Он в первый раз в жизни летел на самолете. Не знаю, куда он подевался. Вы читаете газеты?

— Все время.

Видели вот это?

Она показала мне местную газету, сложенную так, чтобы была видна широкая колонка. В рубрике «Личные объявления» было извещение в черной рамочке с заголовком по-испански: «СРОЧНО РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Ниже была фотография — один из тех пересвеченных вспышкой портретов, которые делают, подскакивая к ошарашенным людям в ночных клубах, назойливые фотографы-«пушкари»: «А вот кому сняться, сняться». На фото Никки в огромных солнечных очках и вечернем платье — лучезарно-загорелая, не такая осунувшаяся, как сейчас, — сидела за столиком (букет цветов, фужеры) с щуплым усатым кавалером. Глаза у него были чуть испуганные и слегка вороватые, но он с бравадой обнимал ее за плечи.