Семь тучных лет - Этгар Керет

Сирена воздушной тревоги застает нас на шоссе по дороге к дедушке Йонатану, в нескольких километрах к северу от Тель-Авива. Моя жена Шира останавливается на обочине, и мы выбираемся из машины, бросив на заднем сиденье воланчик и ракетки для бадминтона. Лев держит меня за руку и говорит:

– Папа, я немножко нервничаю.

Ему семь лет, семь – это возраст, когда говорить о страхе считается некруто и взамен используется слово «нервничать». В соответствии с инструкциями Командования тыла Шира ложится на обочину. Я говорю Льву, что он тоже должен лечь. Но он стоит, и его потная ручка сжимает мою.

– Ложись уже, – командует Шира, перекрикивая вой сирены.

– А давай играть в бутерброд с пастрамой? – говорю я Льву.

– Это как? – интересуется он, не отпуская мою руку.

– Мы с мамой будем хлеб, а ты будешь пастрама, и нам нужно сделать бутерброд с пастрамой как можно скорее. Вперед! Сначала ты ложись на маму, – говорю я.

Лев укладывается Шире на спину и обнимает ее изо всех сил. Я ложусь сверху, упираясь руками в сырую землю, чтобы не давить на них своим весом.

– Это круто, – говорит Лев и улыбается.

– Быть пастрамой круче всего, – говорит из-под него Шира.

– Пастрама! – кричу я.

– Пастрама! – кричит жена.

– Пастрама! – кричит Лев, и его голос дрожит не то от страха, не то от возбуждения. – Папа, – говорит Лев, – смотри, по маме ползут муравьи.

– Пастрама с муравьями! – кричу я.

– Пастрама с муравьями! – кричит жена.

– Фуууу! – кричит Лев.

И тут мы слышим снаряд. Громко, но далеко. Мы лежим друг на друге не шевелясь. Мы всё лежим и лежим. Под тяжестью собственного веса у меня уже болят руки. Краем глаза я вижу, как другие водители поднимаются с обочины и счищают грязь с одежды. Я тоже встаю.

– Ляг, – говорит Лев. – Ляг, папа, ты портишь бутерброд.

Я ложусь на минутку, а потом говорю:

– Все, игра окончена. Мы победили.

– Но это так здорово, – говорит Лев. – Давай еще немножко так побудем.

Мы лежим так еще чуть-чуть. Мама снизу, папа сверху, а посредине Лев и несколько красных муравьев. Когда мы наконец встаем, Лев спрашивает, где ракета. Я машу туда, где был взрыв.

– Судя по звуку, грохнуло недалеко от нашего дома, – говорю я.

– О-о-о-о, – разочарованно тянет Лев. – Теперь Лаав, наверное, опять найдет осколок. Вчера он принес в школу кусок железки от ракеты, на ней был знак фирмы и название по-арабски. Ну почему она так далеко взорвалась?

– Лучше далеко, чем близко, – говорит Шира, стряхивая с брюк песок и муравьев.

– Лучше всего, если бы она взорвалась так далеко, что с нами ничего не случилось бы, и так близко, что я насобирал бы осколков, – резюмирует Лев.

– Лучше всего – бадминтон у дедушки на лужайке, – не соглашаюсь я и открываю заднюю дверь машины.

– Папа, – просит Лев, пока я его пристегиваю, – пообещай, что, когда снова будет сирена, вы с мамой опять поиграете со мной в пастраму.

– Обещаю, – говорю я. – А если нам надоест, я научу тебя играть в тост с сыром.

– Супер! – И секундой позже Лев добавляет уже серьезнее: – А вдруг сирен больше никогда не будет?

– Я думаю, будут еще одна-две как минимум, – утешаю я сына.

– А если нет, – добавляет его мама с переднего сиденья, – мы можем поиграть в пастраму и без сирен.