В Эрмитаж! - Малькольм Брэдбери

— Вряд ли их всех интересует Дени Дидро, — шепчу я Версо (он как раз оказался рядом). — Слишком уж пестрая компания!

— Не берите в голову! — отвечает он. — Наш Бу интересовался всеми и всем, что было, есть, будет и может быть на этом свете. Мы как раз такая команда, какую он ждал всю жизнь. Но непонятна мне одна мелочишка: что это, черт возьми, за проект «Дидро»?

— А вы не знаете? — удивляется Агнес Фалькман.

— Понятия не имею.

— А кто имеет? — вмешивается Биргитта Линдхорст.

— Давайте считать, что я этого вопроса не слышал, — дипломатично уклоняется от ответа Андерс Мандерс.

— Наверное, что-то насчет мебели, — предполагает Свен Сонненберг.

— Не думаю. Скорее всего, это связано с театром, — возражает Ларс Пирсон.

— Эй, Бу! — окликает Версо. — Поди-ка сюда и объясни нам: что это, черт побери, за проект «Дидро»?

— Через несколько дней, в России, нас ждет такое, что вы сполна утолите свою жажду знаний, — откликается Бу.

— И вы поблагодарите нас за увлекательное приключение, — добавляет Альма.

— Круто! — говорит Жак-Поль Версо.

— Но скажите, пожалуйста: кто такой этот чертов Дидро? — взывает к нам шведский соловушка Биргитта Нильсен.

— Философ так называемой эпохи Просвещения, — поясняет Версо.

— Он писал романы, — продолжаю я.

— И пьесы, — подхватывает Ларс Пирсон.

— Он любил женщин? — интересуется Агнес Фалькман.

— Еще как! — отвечает Версо.

— А столы? — спрашивает Свен Сонненберг.

— Вроде бы тоже любил, — улыбается Версо.

— А музыку? — осведомляется Биргитта.

— Он обожал музыку. Он даже написал целую книгу о племяннике композитора Рамо.

— Жана Филиппа Рамо, создателя современной музыкальной гармонии? — удивляется шведский соловей. — Того самого Рамо, который писал оперы о ветрах, потоках и сферах?

— Того самого. Но книга не про него, а про его невоспитанного племянника, который был классическим мошенником.

— Извините меня, — вмешивается Ларс Пирсон, — но руководитель нашей группы уже отправился к причалу.

И в самом деле он уже отправился. Руководитель нашей группы шагает далеко впереди нас, через билетный, таможенный, паспортный и иммиграционный контроль, подняв над головой плакат с именем Дидро. Альма едва поспевает за ним со своими коробками. Напуганные грозными профессорскими манерами Бу чиновники будто растворяются в воздухе, и на пути его нет преград. И мы, подозрительная кучка паломников из разных стран, собираем свой багаж и отправляемся вслед за Бу, вперед по Тропе Просвещения. Мы маршируем по пыльным залам терминала, выходим к берегу моря, ощущаем запах корабельной солярки. Мы взбираемся по грузовому трапу к открытым воротам. Впереди идут японцы, волоча свои гробы на колесиках; идут немцы, помахивая портфелями, набитыми контрактами; движется толпа русских, нагруженная трофеями, добытыми в торговых пассажах.

Мы всходим на борт, где нас уже ждет Россия: гостеприимная, шумная, ошеломляющая, хищная. Бренчат балалайки, булькают самовары, скачут бояре в меховых шапках. Казаки в высоких сапогах уже исполняют какую-то сибирскую версию танца лимбо. Сюда — в казино, туда — в дьюти-фри. Там — икряной рай, здесь — турецкий массаж. Огромные стюарды в ушанках выстроились в очередь, чтобы принять наш багаж. Розовощекие стюардессы в белом, похожие на комплект русских матрешек, готовы проводить нас в каюты. На одну или несколько палуб ниже — длинный коридор распахнутых металлических дверей. Будто в современной тюрьме: камеры, убранные коврами, принимают новых узников. Каюта, предназначенная для меня, явно очень скромна. Это аккуратная зеленая коробочка с койкой, умывальником и крошечной душевой. Это внутренняя каюта, и можно быть уверенным, что отсюда я не увижу ни красот Шведского архипелага, ни великолепия Балтики — ничего, кроме качающейся душевой занавески.

Стук в дверь. Входит девушка — широколицая, светловолосая и очень краснощекая — с постельным бельем.

— Меня зовут Татьяна, — дружелюбно говорит она. — Вам чего-нибудь нужно?

— Татьяна, а вы откуда? — вежливо осведомляюсь я.

— Я из Пушкина, — отвечает она. — Принести вам чаю?

— Да, чаю выпил бы с удовольствием.

Татьяна исчезает так же быстро, как вошла. Я вешаю пальто на вешалку, вынимаю из сумки пару книжек, кладу на стол пластиковый пакет с научным набором. Стук в дверь.

— Входите, Татьяна, — отзываюсь я.

Входит высоченный казак в меховой шапке, халате и сапогах и вносит кучу багажа.

— Bagahsh, — говорит он.

Я гляжу и вижу: что-то его многовато. Дорогие ярлыки на дорогих чемоданах говорят о дорогих вещах: Мюнхене и Гуччи, Вене и Версаче, Венеции и Восточном экспрессе, Ла Фениче, Да Скала, Байрёйт, Зальцбургский дом фестивалей, Ковент-Гарден. Мой багаж? Это не мой багаж. Я каким-то образом присвоил имущество богатой принцессы, странствующей по загадочному оперному миру.

— Подождите минутку! — говорю я.

Но носильщик уже ушел, оставив меня наедине со всеми этими чудесами. Между тем тут нет ни намека на мои собственные чемоданы — да, они слегка потрепаны, но они мои, и в них есть все, чем живу я, обыкновенный книжный червь: книги, блокноты, мемуары, пачка табака, носки из универмага «Маркс энд Спенсер».

Стук в дверь. Входит Свен Сонненберг, оглядывается по сторонам.

— У вас, что ли, мой багаж? — вопрошает он и тут же уходит.

Снова стук в дверь. Снова входит Татьяна, внося с собой стакан таинственной бурой жидкости, свеженалитой из ближайшего самовара.

— Ваш чай, — говорит она в ответ на мой подозрительный взгляд. — Добавить чего-нибудь?

— Не помешало бы, — отвечаю я.

Татьяна снова исчезает. Стук в дверь, и на пороге появляется Агнес Фалькман.

— Куда подевался Свен Сонненберг? — допытывается она.

— Ищет свой багаж.

— Где он?

— Пришел и ушел.

— Невозможный человек! — восклицает Агнес Фалькман и покидает каюту.

Опять стучат, и снова появляется Татьяна, на этот раз с маленькой бутылочкой без этикетки.

— Надеюсь, вам понравится, — говорит она и добавляет в мой чай благородную жидкость.

— Водка? — спрашиваю я.

— Da, da, — кивает она.

— Я, пожалуй, выпью — но только вместе с вами.

Татьяна проскальзывает в мою душевую, возвращается со стаканом и присаживается рядом со мной на койку.

Мы чокаемся, и я начинаю задавать вопросы.

— Вы говорили, что вы из Пушкина. А где это?