Колокола - Ричард Харвелл

Как только фрау Дуфт снова смогла вздохнуть, она заговорила:

— Когда я услышала, как поет этот мальчик, я вспомнила, что когда-то этот мир был таким прекрасным.

От этого я чуть снова не запел.

— Он снова будет прекрасным, дорогая, когда ты выздоровеешь.

Она покачала головой.

Амалия внезапно вернулась к жизни. Она прохромала к кровати и схватила меня за руку.

— Так, может быть, вот это ее вылечит! — воскликнула она.

Дуфт был сбит с толку:

— Что?

— Он, его пение. — И она встряхнула мою безвольную руку.

Надежда, этот зверь с тысячью жизней, вновь зажглась в глазах Дуфта. Он посмотрел на меня с внезапным интересом:

— Неплохая идея. Мне не приходило в голову экспериментировать со звуком. Это будет еще одним направлением в нашем исследовании. Но мы должны начать с чего-нибудь более простого. Завтра мы позвоним в колокол.

— Я не хочу слышать колокольный звон, Виллибальд.

— Здесь дело не в твоем желании или нежелании, дорогая. Здесь речь идет о свойствах звука.

— Виллибальд! — Ее голос был усталым.

Дуфт начал расхаживать взад-вперед по узкому проходу рядом с кроватью.

— Это только начало, — сказал он, — чтобы собрать данные. Потом мы добавим еще один колокол, будем экспериментировать с высотой звука и громкостью… и так далее.

Амалия выпустила мою руку. Она что-то негромко прорычала, а затем в отчаянии закрыла руками уши.

— Вы полагаете, я буду тратить свою жизнь на колокольный звон, когда мальчик может так петь? — Голос фрау Дуфт вновь окреп, и ее муж прекратил расхаживать по проходу. — Позволь ему приходить и петь для меня. Делай какие тебе угодно опыты, но позволь ему петь.

Дуфт нахмурился:

— Но… — Он поразмыслил мгновение, потом отрицательно покачал головой: — Его трудно уловить, дорогая моя. Колокол — это колокол, он константен. А мальчик меняется, и голос его в одно мгновение один, а в другое — совсем другой. Вольтер говорит…

— Я хочу слушать музыку, Виллибальд.

Дуфт снова начал расхаживать по проходу, на этот раз медленнее, чем раньше, как будто боялся, что дом внезапно задрожит и он упадет.

— Может быть, Питер выучится играть на трубе. — Он бросил взгляд в сторону закрытой двери.

— Я умираю, Виллибальд!

От этого слова я вздрогнул. Это было самое плохое слово в мире. Дуфт застыл. Медленно повернулся к жене. Амалия взяла меня за руку, сжала ее, и каким-то образом мне стало понятно, что она хочет, чтобы я пожал ей руку в ответ. Я так и сделал.

— Пожалуйста, пусть он приходит, — сказала фрау Дуфт. — Это сделает меня счастливой.

Виллибальд приподнял с лица маску и вытер рукавом нос:

— Возможно… в отведенное время… ненадолго.

— Он такой тихий. Значительно тише Питера.

— Мы не должны спешить.

— Конечно.

— Дабы избежать негативного эффекта.

— А я буду секретарем, — сказала Амалия, и в этих голубых глазах снова появился свет. — Я могу это делать лучше, чем Питер.

Виллибальд посмотрел на дочь сверху вниз:

— Ты?

Амалия кивнула. Она взглянула на меня, но в ее взгляде не было тепла — в нем был вызов, как будто она говорила: Видишь, что ты наделал своим голосом? Ты готов?

Я оглянулся — и увидел, что теперь они все пристально смотрят на меня. Как могло это случиться? Конечно, я хотел петь для этой больной женщины. И все же этот строгий и неуверенный в себе человек, пышный дом, девочка, от которой затрепетало все мое тело, когда она взяла меня за руку, — все это было не для меня.

— Ну что же, решено, — сказал Дуфт. — Завтра я зайду к аббату.

Он поцеловал жену в лоб через маску. Подтолкнул к двери меня и Амалию.

— Подождите, — сказала фрау Дуфт.

Мы обернулись.

— Как тебя зовут? — спросила она у меня.

Наверное, у моей матери мог быть такой голос, если бы она могла говорить.

— Он не говорит, — ответила за меня Амалия.

Но я сказал.

— Мозес, — произнес я голосом мыши, и глаза Амалии расширились от удивления. — Gute Nacht[20], фрау Дуфт.