Большой беговой день - Анатолий Гладилин

- Райка, - сказал я, - ты мне так обрыдла, надоела, остоебенила, что давай поженимся.

- Странная у вас форма делать предложение девушке!

Опять на "вы"! Опять надулась! У нее вдруг бывает провал, когда она начисто перестает понимать юмор. Но не мог же я, как в романах девятнадцатого века, повязать галстук, купить розу и кукарекать про любовь.

Между тем у меня были самые серьезные намерения. После смерти мамы я почувствовал острое одиночество. Стал мнительным, по ночам, просыпаясь, прислушивался к биению сердца, считал пульс, боялся головных болей. И вообще школьному учителю нужна какая-то стабильность в жизни: ученики, к которым ты привязываешься, разлетаются после десятого класса, как птицы из клетки. Никто о клетке и вспоминать не хочет. И здороваются они со мной, только если случайно забредут на ипподром, - и то, подходят не выразить почтение, а узнать, кто приедет в следующем заезде. Возможно, я сгущаю краски. А все потому, что стал занудой. А зануде - одна дорога: жениться. И жениться на Райке. Во-первых, она чистюля, квартиру уберет так, что все блестит. Во-вторых, когда я болею - она от меня не отходит. Лучшей сиделки не найти. И любое дефицитное лекарство из-под земли достанет. В-третьих, я к ней привык. "Ночью, - как писал товарищ Маяковский, - хочется звон свой спрятать в мягкое, в женское". Но это не совсем точно. Просто ночью в мои годы хочется куда-то спрятаться. И потом, с ней в этом смысле хорошо. Знает, как и за что хватать. И в-четвертых, она меня значительно моложе.

- Райка, - сказал я, - давай скидывай.

День живем вместе. Раковина, унитаз, кастрюли мерцают у меня в квартире голубым светом полярного сияния.

Второй день живем вместе. На плите борщ ароматизирует.

Третий день живем вместе. Мои выглаженные рубашки хрустят, как новенькие пятирублевки.

На четвертый день упреки: дескать, человек я интеллигентный, но не могу с девушкой про литературу и искусство поговорить.

А я, между прочим, четвертый вечер подряд, придя из школы, сочинения трех десятых классов читаю, проверяю. Девяносто два сочинения на тему: "Герои-краснодонцы - пример для подражания советской молодежи". По книге А.Фадеева "Молодая гвардия". Не я эту тему придумал, из РОНО директиву спустили.

Пятнадцать лет я преподаю литературу. Пятнадцать лет пытаюсь научить своих оболтусов любить Пушкина, Толстого, Гоголя, Маяковского. Я даже у Горького нахожу много интересного, ибо "буревестник революции" не только создал, извините, образ Данко, но и написал такую любопытную книженцию, как "Клим Самгин", которую очень рекомендую всем перечитать. Ну ладно. Однако все пятнадцать лет из РОНО требуют сочинений о героях-краснодонцах и меняют лишь названия тем: "Комсомольцы-молодогвардейцы - верные помощники партии", "Олег Кошевой - патриот своей страны"...

И не могу я, не имею права ученикам объяснить, что не было бы никакой "Молодой гвардии", если бы мать Олега Кошевого не жила сначала с господином немецким офицером, а затем с товарищем Фадеевым.

Девяносто два сочинения! И вы хотите, чтобы я в это время был способен беседовать с дамой о литературе и искусстве?!

На пятый день скандал. Оказывается, я смотрю на Райку без любви, совершенно не обращаю на нее внимания, нет во мне чуткости, понимания, и мне нужна не баба, а домработница.

На следующий день, вернув классам сочинения (три пятерки пришлось вывести), я отправляюсь прямиком на родной Московский ипподром. В четвертом заезде темно-серый жеребец Зевок от Кремня и Заплаты приносит мне 35 рублей. Профессионал и Пижон удачно выступают в последнем дубле. Короче, заваливаемся в девять вечера в "Арагви". Имею я право в теплой компании забыть героев-краснодонцев и несколько привести нервы в порядок?

Но как честный человек, тем паче, в каком-то смысле, обремененный семейными обязанностями, я считаю своим долгом позвонить из ресторана домой, т.е. Райке, и пригласить ее поужинать. Меня посылают "далеко-далеко, где кочуют туманы". Меня называют негодяем и эгоистом, который не думает о других, между тем как другие меня ждут, волнуются, обзванивают морги и милицию. Я вешаю трубку. На моих часах 9 часов 25 минут ровно. В 9 часов 34 минуты (Женя засек время по секундомеру) Райка пикирует к нам за столик в "Арагви". Семейная склока продолжается. Вечер испорчен.

Утром мы расстаемся на веки вечные. Дело в том, что я подсчитал: от моего дома до "Арагви" сорок пять минут на метро или двадцать минут на такси. А ведь надо было Райке еще одеться, навести марафет, поймать машину. Значит, такси отпадает. Сомнений нет: за девять минут можно было прилететь только на помеле.

Бесспорно, Райка - прекрасный компаньон в эпоху землетрясений, кораблекрушений, эпидемий чумы, сибирской язвы, абортов и холеры. Однако в нашей нормальной жизни... И потом, я не могу жениться на женщине, обладающей такой резвостью.

Впрочем, не исключено, что я ей еще позвоню, если, конечно, когда-нибудь некто серо-буро-малиновый в яблоках привезет мне в темном заезде рублей сто.