Отцы - Валерий Панюшкин

– Тихо, – прошептала ты, не шелохнувшись и продолжая пристально вглядываться в сиреневый куст.

– Почему тихо? – Гоша тоже посмотрел в сирень, но не обнаружил там ничего, кроме обыкновенных цветов и листьев. – На что ты там смотришь?

– Тихо, – прошептала ты. – На сову.

– На кого?

– Я, – совсем уже только одними губами произнесла ты, – смотрю на сову, а сова сидит в сирени.

Гоша испугался совы, но подошел к кусту поближе, еще раз вгляделся в куст и тоже прошептал:

– Я ничего не вижу.

– А ты повнимательнее глаза выпучи и сразу увидишь.

Бедный Гоша минут десять выпучивал глаза как мог более внимательно и повторял:

– Ничего не вижу. Ничего не вижу.

Пока наконец ты не сжалилась над своим другом:

– Ну ладно, Гоша. Это я играю, как будто сова сидит в кусте и как будто я ее вижу.

Практического смысла в этой игре не было никакого, а если нет в каком-нибудь занятии практического смысла, то всегда ведь испытываешь эмоциональное потрясение от такого занятия, особенно если занимался им четверть часа, даже и не подозревая, чем именно занимаешься.

В последующие дни упражнения с сиренью продолжились. Ты вынесла из дома акварельные краски и предложила Гоше раскрасить на сирени листья. Гоша, конечно, согласился, особенно когда ты объяснила ему, что лист бумаги и лист сирени – это в любом случае лист, и, следовательно, может быть раскрашен.

Гоша, опять же, был потрясен этаким лингвистическим кунштюком, а ты сказала ему:

– Гоша, я старше тебя на несколько месяцев, выше тебя ростом и умнее тебя.

– Хорошо, – парировал Гоша. – Тогда я буду твоим начальником.

Вы раскрасили на сирени листья, но ночью пошел дождь, и всю краску с листьев смыло. Ты очень расстроилась. А Гоша тебя утешал. Или Гоша расстроился, а ты его утешала. По-моему, у вас была игра такая, что один расстроился, а другой утешает, и смысл игры был в том, чтобы дедушка разрешил расстроенным детям, дабы они утешились, возиться в огромном жбане с водой, где водятся лягушки.

Дедушка не очень-то любил, когда дети возились в жбане с водой, потому что жбан большой, а дети склонялись в жбан так, что из жбана торчали наружу только ноги, и приходилось дедушке время от времени вытягивать из жбана за ноги то тебя, то Гошу, чтобы узнать, не утонули ли.

Но в тот день вы так заморочили дедушке голову своими причитаниями по поводу омытых дождем листьев сирени, что дедушка разрешил вам возиться в жбане. Вы возились самозабвенно часа четыре. В конце концов Гоша поймал для тебя в жбане настоящего лягушонка, посадил лягушонка в банку с песком, цветами и дохлыми мухами. И торжественно вручил, как вручают перстень или колье. Ты была тронута.

А на следующее утро лягушонок сдох, и ты горько плакала. Ты, кажется, впервые поняла, что смерть – это не игра такая, а правда лягушонок сдох. Раньше, когда, например, сдохла у нас кошка, ты говорила, что кошка ушла на свое кошачье небо, и это была как будто история из мультиков или сказок. Но лягушонок сдох по-настоящему. Ты горько плакала. Гоша утешал тебя, без разбору хватая окружающие предметы и пытаясь их все тебе подарить: расческу, конфетный фантик, конфету. Он решил подарить тебе весь мир попредметно.

Видимо, пережитая вместе трагедия гибели лягушонка превратила ваши отношения в настоящую и трогательную любовь. Даже с элементами ясновидения. Утром в день твоего отъезда вы одновременно вышли каждый из своего дома и побежали друг к другу в гости прощаться. Встретились ровно на полдороге. Обнялись и стояли обнявшись. Ты сказала, что вы так и будете стоять обнявшись, пока дедушка не позовет ехать.