Отцы - Валерий Панюшкин

И там, на даче в пять лет ты научилась петь. Вернее, как бы это сказать, поняла, что можно разговаривать, можно выкрикивать кричалки, а можно петь. Не знаю, бывает ли у детей в пять лет уже музыкальный слух и голос, но то ли у тебя не было слуха, то ли не было голоса, то ли ты не могла слух с голосом скоординировать. Пение ты понимала первобытно, в том смысле, что важны слова, а мотив неважен, и хорошей песня становится оттого, что рассказывает про котят, про цветы или про драконов, если только можно представить себе, чтобы кто-нибудь на свете ухитрился сочинить такой шедевр.

До пяти лет ты, ничтоже сумняшеся, за неимением песни про драконов сочиняла свои кричалки и выкрикивала на весь двор: «Я люблю динозавров, и драконов, и лягушек, и змей, и червяков». Но к пяти годам что-то изменилось. Ты, кажется, поняла, что кроме актуальной темы (драконы, змеи, червяки) хорошая песня должна быть еще складно написана, и концы строчек должны рифмоваться друг с другом. Про мелодию ты не понимала, что это такое, но чувствовала, что что-то такое есть, поэтому, девочка моя, ты пела на манер фольклорной бабушки из глухой деревни, уверенной, что надо подпереть кулаком щеку, сделать грустные глаза, и тогда уж точно песня хорошо получится.

А жила ты все лето на петербургской даче, то есть вдали от меня. И на время твоего отъезда приходился мой день рождения, что само по себе было неприятно, поскольку лет мне сравнялось в аккурат для пушкинской дуэли и ничего еще не написано было мной сопоставимого с «Евгением Онегиным» или «Капитанской дочкой». Да, кроме того, еще под самый день рождения я заболел, валялся с температурой 39,5, практически не мог разговаривать, оттого что ужасно болело горло, и выпить даже не мог, поскольку лекарства, которыми меня лечили, несовместимы с алкоголем. Лежал как бревно, если только можно представить себе трясущееся от озноба бревно. И тут позвонила ты:

– Папочка, поздравляю тебя с днем рождения.

– Спасибо, Варенька, как ты там?

Мой вопрос, похоже, сбил тебя с толку, и ты забыла заготовленную формулу поздравления:

– Поздравляю тебя и желаю тебе приятного здоровья.

Я улыбнулся, хотя улыбка тоже отдалась болью в горле. Мне понравилось твое пожелание. Я подумал, что вот же никогда не приходило мне в голову, что здоровье бывает приятным и неприятным. Что вот, например, молодежное движение «Наши», без сомнения, представляет собою здоровые силы общества, но здоровье у них какое-то неприятное. У меня была температура, мысли прыгали. Ты тем временем сказала:

– А сейчас я тебе спою песню.

И начала петь тихим и грустным голосочком песенку: «На веселом на ромашковом лугу» – так, словно на веселый ромашковый луг вот-вот нагрянет молодежное движение «Наши».

– А еще я тебе почитаю книжку, – продолжала ты. – Я тут на даче совсем хорошо научилась читать сама и почитаю тебе сейчас книжку. Правда, книжки у меня с собой нет, но это неважно, я все равно помню ее наизусть.

И ты прочла мне стихотворение: «Что случилось у котят, почему они не спят».

– А еще, – продолжала ты, – я расскажу тебе, как спасла вороненка. По дороге на озеро я нашла в кустах молодого вороненка и хотела поймать его. А он от меня улетал, запутался в ветках и упал в воду. А я тогда быстро докричалась до деда, который гулял со мной вместе, и дед достал молодого вороненка из воды, он обсох и улетел. – Пауза. – Вороненок, не дед.

Я мямлил невразумительные слова умиления, насколько позволяло горло, восхищался твоими подвигами, просил тебя говорить в трубку и, рассказывая, не жестикулировать той рукой, в которой держишь телефон, а ты продолжала:

– Еще я расскажу тебе, как поймала уклейку сто грамм. Мы с Гошей и с дедом ходили на озеро ловить рыбу. Закинули удочки. Я легла на мостки и смотрела на поплавок, пока он не клюнул. Тогда я потянула за удочку и вытащила уклейку сто грамм. Посадила в банку, отнесла домой бабушке, и бабушка мне ее сварила.

– И ты что же, – спрашиваю, – съела эту рыбку?

– Нет, я ее только попробовала, а есть не стала.

Твой голосок отдалялся в телефонной трубке, но я все еще отчетливо разбирал твои слова. Ты говорила:

– Бабушка, там папа болеет, почти ничего не говорит, а у меня уже окончились все песни, книжки и истории, чтоб развлекать его. Поразвлекай его теперь ты, а я пойду на качелях покачаюсь.

Я слышал в телефоне твои шаги и скрип качелей. Бабушка присоединялась к поздравлениям внучки, в свою очередь желала мне «приятного здоровья». Потом твои шаги возвратились. Ты, похоже, вырвала трубку из бабушкиных рук и прокричала:

– А еще я тебе счастья желаю. И целую.