Синие ночи - Джоан Дидион

Больше не помню ничего до своего повторного пробуждения, после которого у меня хватило сил встать.

После чего я позвонила знакомому.

После чего он пришел.

После чего, поскольку кровь все продолжала идти, мы поехали на такси в отделение неотложной помощи больницы «Ленокс-Хилл».

Это я сказала водителю: «В „Ленокс-Хилл“».

Слышите, это я сказала.

Меня потом долго мучил вопрос: почему? Это так же необъяснимо, как все, что произошло той ночью. Я села в такси возле своего дома, находящегося на одинаковом расстоянии от двух городских больниц — плохой и хорошей, «Ленокс-Хилл» и «Нью-Йорк — Корнелл», — и сказала: «В Ленокс-Хилл». Чувство самосохранения не должно было позволить мне сделать такой выбор. Это лишь подтверждает, что в тот момент я была не в состоянии принимать самостоятельные решения. Выходит, как ни обидно, правы были все медсестры, нянечки и врачи в больнице «Ленокс-Хилл», где я в итоге провела двое суток (первую ночь — в отделении неотложной помощи, вторую — в кардиологическом отделении, ибо только там нашлось свободное место, хотя все, естественно, решили, что раз я попала в кардиологическое отделение, значит, у меня должны быть проблемы с сердцем), когда объясняли случившееся моей старостью. В моем возрасте нельзя жить одной. В моем возрасте следует лежать в кровати. В моем возрасте человек уже не в состоянии понять, что, раз он попал в кардиологическое отделение, у него должны быть проблемы с сердцем.

— Странно, — повторяла одна из сестер. — Мониторы ничего не показывают.

В ее голосе звучал явный упрек. Я попыталась осмыслить сказанное.

В тот момент процесс осмысления сказанного давался мне нелегко, но, похоже, эта сестра считала, что мониторы ничего не показывают по моей вине: я нарочно отсоединила электроды.

Я возразила.

Сказала, что мониторы тут ни при чем. Что, насколько я знаю, у меня нет проблем с сердцем.

Ее это не убедило.

— Конечно, есть, — сказала она.

И затем, чтобы закрыть тему:

— Не зря же вас положили в кардиологию.

Спорить было бессмысленно.

Я пробовала представить, что лежу дома.

Гадала, какое время суток за окном: если светло, могут выписать — ведь в самой больнице нет ни дня, ни ночи.

Только смены.

Только ожидание.

Ждешь прихода медсестры с капельницей, ждешь прихода медсестры с таблеткой наркотика, ждешь санитара.

Эй, кто-нибудь! Выньте, пожалуйста, катетер.

Вам только в одиннадцать вечера назначили переливание.

— А обычно-то как по квартире передвигаетесь? — все допытывался кто-то в белом халате, очевидно, считавший, что в моем возрасте люди уже не ходят. В конце концов догадался: «С ходунками?»

Больница деморализует мгновенно. Я вряд ли смогу передать, как отрицательно отразились на моем самочувствии двое суток сравнительно безобидной госпитализации. Без операций. Без неприятных обследований. Единственное неудобство — душевный дискомфорт. Мне казалось, что весь мир против меня ополчился: я хотела домой, отмыть волосы от запекшейся крови, хотела, чтобы со мной перестали общаться как с инвалидом. Но происходило обратное. Мой семейный врач в эти дни оказался в отпуске и перезвонил в антракте балета из Мариинского театра в Санкт-Петербурге. Он не спросил, что со мной; он спросил, как меня угораздило попасть в «Ленокс-Хилл». В тот момент мне уже и самой это было интересно. Врачи в отделении упрямо продолжали искать аномалии в моем сердце и не слышали того, что я им говорю. Даже друзья, забегавшие после работы, полные сил и энергии, без запекшейся крови в волосах, в здравом уме и твердой памяти, отвечавшие на звонки и эсэмэс, обсуждавшие планы на ужин, приносившие свежие холодные супы, которые я не могла есть, поскольку больничная кровать не позволяла сесть прямо, — даже друзья заговорили о необходимости «подыскать мне сиделку на дом». С каждым часом, проведенным в больнице, я чувствовала себя все более неполноценной.

Мне стоило немалых усилий объяснить это врачам.

Наконец меня выписали.

Мой семейный врач вернулся из Санкт-Петербурга.

После серии дополнительных кардиоисследований, которые тоже ничего не выявили, мое сердце оставили в покое.

После чего я была направлена на прием к очередному неврологу, на этот раз в больнице «Нью-Йорк — Корнелл».

Он назначил много новых исследований.

Новую МРТ — удостовериться, что нет никаких существенных изменений по сравнению с предыдущей МРТ.

Удостоверились — нет.

Новую МРА — посмотреть, не увеличилась ли аневризма, обнаруженная на предыдущей МРА.

Посмотрели — не увеличилась.

Новый ультразвук — проверить состояние коронарных сосудов.

Проверили — без патологии.

И наконец, ПЭТ/КТ всего тела, которая способна выявить малейшие аномалии в сердце, легких, печени, почках, костях, мозге — короче, всюду.

Меня несколько раз вдвигали в томограф.

Сорок минут, смена положения, еще пятнадцать.

Внутри томографа я лежала неподвижно.

Думала: теперь-то уж точно что-нибудь найдут.

Это ведь как в больнице: если положили в кардиологию, значит, должны быть проблемы с сердцем. Если задвинули в томограф, значит, должны быть аномалии.

На другой день мне сообщили результат.

Как ни странно, никаких аномалий.

К такому выводу пришли все участники консилиума. И все в один голос удивлялись: «Как ни странно».

Как ни странно, аномалий не было, а я по-прежнему чувствовала себя беспомощной.

Как ни странно, аномалий не было, а я боялась встать со складного стула в репетиционном зале на Западной Сорок второй улице.

Тогда-то меня и пронзило: три недели, промелькнувшие между поездкой на такси в больницу «Ленокс-Хилл» четырнадцатого июня и получением результата ПЭТ/КТ восьмого июля, совпали с пиком синих ночей — их сапфировая феерия, их ультрамариновый отсвет прошли для меня незамеченными.

Что это значит — остаться без этих недель, этого света, этих ночей — любимейшей поры года?

Можно ли избежать угасания яркости?

Или только предвестия угасания?

Как быть тем, кто не разгадал смысла синих ночей?

— Вам случалось выпадать из реальности? — так поставил вопрос Крис Дженкинс, блокирующий полузащитник команды «Нью-Йорк джетс» весом в триста шестьдесят фунтов, когда во время шестой игры своего десятого сезона в чемпионате Национальной лиги американского футбола он разорвал одновременно мениск и переднюю крестообразную связку. — Еще бежишь, но уже как бы в замедленном темпе. И не чувствуешь ничего. Будто сам за собой со стороны наблюдаешь.