Солнце на антресолях - Наталия Терентьева

Я поняла, что она пыталась держать его одной рукой, так, чтобы руки не было видно, а другой – фотографировала. Веня по ее замыслу сидел за письменным столом, как ученик или как профессор – это было непонятно, в пиджаке, очках, ботинках, без штанов, правда, но это уже детали.

– Вот какой у меня мужчинка… – опять заныла Нелли Егоровна, как будто плача, но глаза у нее были совсем сухие.

Я подумала – удобно ли будет спросить ее про мужа, куда он подевался и зачем ей другой «мужчинка», как она выражается, но заметила на ручке двери широкий полосатый галстук, а на полу – брошенный огромный свитер и один носок. Даже если галстук и Венин – мало ли, то в носок Веню можно целиком запихнуть, потом завернуть раз восемь в свитер и отнести на помойку. Я вздохнула от собственных мыслей. Что, я на самом деле злая? Раз мне так все говорят. Ну злая, так злая.

– Любовь – очень жестокая вещь, Нелли Егоровна, – сказала я ей. – Значит, он вас не любит. Напишите стихи о неразделенной любви. Другого выхода у вас нет.

– Ты так думаешь? – Голос у Нелли Егоровны задрожал по-настоящему. – Он – меня – не любит?.. Господи… Ведь я догадывалась об этом… Он так смотрел на меня вчера вечером… Я еще думала – что этот взгляд означает…

– Он – Веня… – на всякий случай уточнила я, а то вдруг она плавно перешла к рассказу о своем крупном муже.

– Веня-а-а… – затряслась Нелли Егоровна. – Сидит, смотрит, как будто сказать хочет… И ведь я слышу его слова, все его признания! Он просто гордый, не подойдет, прямо так не скажет…

– Веня? – еще раз переспросила я, чувствуя, что в голове у меня что-то покачивается. Может, я схожу с ума, а она нормальная? Как Веня может ей что-то сказать? А вдруг – может?

– А сегодня… – продолжила Нелли Егоровна, вдохновленная моей реакцией. – А сегодня взял и покусал меня. Меня!.. Покусал!..

– Может, от любви? – вздохнула я.

– Ты думаешь? – Нелли Егоровна даже замерла. – От любви… Господи… А я-то… – Она стала нервно смеяться. – А я-то!..

– Нелли Егоровна… ой… – Сейчас я поняла, что такое неладное с моей… как ее назвать? Знакомой. Или соседкой. Или – кто она мне? Работодательница?

Нелли Егоровна увидела, что я смотрю на ее брови. Одна была накрашена толщиной в мой указательный палец, вторая тоже, но почему-то только до половины.

– Что? – Она хохотнула. – Красиво? Можешь звать меня сегодня Леонид Ильич!

Тут уже замерла я. Она что, правда с ума сошла? Кто такой Леонид Ильич? Она думает, что она – мужчина? А почему же она тогда добивается любви собаки по имени Вениамин? И рыдает оттого, что он ее не любит? Или у нее однополая любовь… Фу ты, какой маразм…

– Не знаешь? Ты не знаешь, кто такой Брежнев? – Нелли Егоровна в голос захохотала, Веня по-пластунски вылез из-под скамейки, отряхнулся и с совершенно наглющим видом уселся напротив нас, не приближаясь, на хорошем расстоянии. – Что с вас взять! Потерянное поколение!

– Потерянному уже двадцать пять лет, – уточнила я. – А мы – дети новой России. Мы уже себя нашли.

– Где? На помойке? Мне рассказывали, что ты по помойкам ходишь! Ужас. С моими собаками гуляет человек, который потом по помойкам ходит! А если ты им блох принесешь? Клещей? Туберкулез в открытой форме? Туда все плюют, а ты копаешься руками, нюхаешь! Зачем тебе это? Расскажи мне, мы же с тобой подружки.

Я хотела спросить, почему у нее одна бровь накрашена только наполовину и куда подевались ее настоящие брови – из волос, как у всех людей, зачем она их сбрила – или они просто выпали у нее? От неразделенной любви… Но спрашивать не стала, потому что Нелли Егоровна сама увидела себя в зеркале, ахнула: «Ах!», еще раз: «Ах!» – и побежала в ванную, тут же принеслась оттуда, хватая себя то за лицо, то за волосы, то за бока и охая.

– Вот почему…. А-а-а… Вот почему он меня разлюбил… Я же бровь одну стерла… как же я ее теперь накрашу… Это же несмываемая краска…

– Давайте я вам нарисую, – вздохнула я. Что будешь делать с таким нелепым взрослым? Была бы она ребенком, разговор бы у меня был другой. – У меня рука твердая.

– Рисуешь? – нервно спросила меня Нелли Егоровна.

– Стреляю из пневматического пистолета.

Она хохотнула, тут же перестала смеяться.

– Хорошо! Рисуй, только скорей! А чем? Чем ты нарисуешь?! – Нелли Егоровна вдруг стала выдвигаться на меня, отмахиваясь, как от насекомых. – Чем? Чем? Маркером? Чем? Чем? Чем?

Что-то ее зациклило на слове «чем», я дальше слушать не стала, цокнула языком Вене, он, зная этот условный сигнал, тут же притопал и сел рядом.

– Что? Сидишь, террорист? А если я тебе хвост наполовину в следующий раз отрублю? Забудешь, как кусаться?

Веня виновато клацал зубами, высовывая язык. Он знает, что Нелли Егоровна тает от этого жеста.

– Убери язык, – попросила я его. – Меня сейчас стошнит.

– А! А! А! – закричала Нелли Егоровна, слыша наш с Веней разговор, точнее (чтобы не сходить с ума, как она) – слушала мой монолог и его собачьи нормальные реакции: испугался, подлизался, повинился. Это для собаки нормально и даже доказывает, что я не права и что у него в голове есть хоть какие мозги.

– Я пошла, – сказала я. – У меня дела.

– Иди! – всплеснула Нелли Егоровна. – Если тебе важнее бегать по помойкам, чем помогать людям, – иди! Человек попал в беду, а ты идешь развлекаться! Если что найдешь интересное на помойке – расскажешь потом!

Как трудно, наверное, жить с таким характером.

– Я вечером с ними не пойду! – предупредила меня Нелли Егоровна, когда я уже переступила порог. – Так что собаки тебя ждут.

– А муж не может с ними выйти? – все-таки обернулась я.

Мне жалко не Нелли Егоровну, а собак, хотя они глупые и мерзкие. Но она будет их полчаса наряжать, рыдать, биться головой, чтобы надеть им пальтишки и сапожки, у Вени еще эти несчастные, долыса выбритые ножки… Алисоньку к прогулке она будет накручивать – чтобы сделать фотографию… Как наряженная, расфуфыренная Алисонька подняла мордочку и хочет ей что-то сказать. Например: «Ма, какая ты у меня сексапильная… Вот почему тебя Веня любит…» Интересно, в каких родственных отношениях находится Алисочка к Вене? Она его падчерица?

Перепрыгивая через три ступеньки, я скатилась с лестницы из подъезда и наткнулась на Маргариту Леонидовну, женщину, которая живет этажом выше Нелли Егоровны. Изумительно красиво одетая Маргарита Леонидовна махнула полой тончайшей длинной шубки, мех которой пострижен, и поэтому непонятно, какого зверька разодрали на ее шубу, обдала меня нежным ароматом ванильно-горьких духов и, скривив тонкие губы, обругала меня матом. Толкнуть в ответ? Ответить тем же? Сделать вид, что я плоховато слышу? Я выбрала глухоту. Подмигнула Маргарите Леонидовне, показала язык и помчалась в сторону остановки.

Размышлять, что так взбесило сегодня соседку, я не стала. Я с ней плохо знакома, никогда не сталкивалась лично, но как-то ее выбешивает от моего вида. Я знаю, как ее зовут, потому что Нелли Егоровна на нее часто жалуется – та не спит до трех часов ночи, ходит по квартире, топает, роняет что-то, включает на полную громкость телевизор. У Нелли Егоровны в подъезде много женщин, которые совсем не работают. И не все они замужем. У некоторых уже подросли дети и помогают им жить в свое удовольствие, не работая. У других где-то сдается вторая квартира, как у Маргариты Леонидовны, и они на это живут, горя не знают, меняют шубы из убитых зверьков и матерят соседей.