Ланселот - Уокер Перси

День выдался неудачным. С утра моросило и дул ветер, а потом разразилась настоящая буря с ливнем. Однако экскурсантки все равно появились, как минимум тысяч пять, бродили, оставляя на хрупкой поблекшей мебели шматы грязи и лужи на коврах. «Красотки», стоя опереточной стайкой, приветствовали гостей с галереи и в конце концов вымокли — косметика потекла, волосы развились.

Вернувшись с работы, я въехал через служебные ворота, припарковался и пошел к черной лестнице, которая вела в отделенную от туристов канатами жилую часть дома, и мои мысли были просты и лапидарны: поскорее проскользнуть мимо туристов и «красоток», не наступить в грязь и посмотреть новости, выходившие в 5.30. Новости! Господи, что в них было такого важного? A-а, помню. Все гадали, кого следующего убьют. И, конечно же, следующего убивали. Вот она — очередная волна сладкого ужаса, которую мы так ждали. То был конец 60-х, и все уже привыкли, что акты насилия происходят с определенной периодичностью, спешили домой с тайным упованием на то, что промежутки между ними сократились, так что едва финальный акт — убийство — совершался, все это немедленно отражалось в новостях: почетный караул, похороны, убийство во время похорон, — люди следили за этим, как за развратным актом, достигающим пика, следили с пересохшими губами, отвисшей челюстью, немигающими выпученными глазами, а по окончании испытывали чувство чуть ли не собственной вовлеченности в разврат.

В те дни я жил только ради новостей, экстренных сообщений, ради неотрепетированного тона и заикающегося голоса репортера.

Когда, помахивая кейсом (а что в нем было? литровая бутылка «Дикой индейки»[55]и «Вечный сон»[56]в твердой обложке), я завернул за угол галереи, то взгляд мой остановился на одной из «красоток». Или, скорее, она поймала мой взгляд, и я понял, что мне от нее не оторвать глаз. Она так же промокла, и косметика у нее растеклась так же, как у остальных, но ее это не удручало. Она стояла, опираясь ладонями сведенных за спиной рук на оштукатуренную стену, а крестцом на руки, и раскачивалась, закидывая голову и отталкиваясь руками от стены. Под грязным подолом кринолина мелькнули босые ноги. Короткие волосы мокрыми запятыми прилипли ко лбу, но на висках держались — жесткие и пружинистые.

— Вы кто, наверное, хозяин?

— Что? А? — должно быть, переспросил я глуповато. Помню только, что ошалело стоял со своим кейсом, не догадываясь спрятаться от дождя.

— Разве не вы хозяин Бель-Айла?

— Я.

— Вы, стало быть, Ланселот Лэймар.

— Верно.

— Я думала, вы совсем другой. — Она все так же раскачивалась и дергала шеей, как тринадцатилетняя, хотя ей было уже двадцать три или двадцать четыре — многовато для роли костюмированной статистки.

— А какой?

— Вроде помятого Сида Блэкмера или хнычущего Хэнка Джонса. — Позже выяснилось, что это актеры, и она с ними знакома, по крайней мере, так она утверждала. Я о них никогда не слышал, а теперь и вовсе не вижу актеров в упор.

— Кто они?

— Вы больше похожи на мерзкого Стерлинга Хейдена — южанина, брюнета и негодяя Стерлинга Хейдена в полосатом нанковом костюме.

— А он кто?

— Стерлинг Хейден был, да весь вышел: содержит теперь матросский бар в Макао.

— Спасибо за комплимент. — Дождь постепенно унимался, но все же я вошел на галерею, чтобы не мокнуть. — А вы просто очаровательны. Впрочем я устал, и мне надо что-нибудь выпить, так что пойду в дом.

— Я промокла, замерзла, и мне тоже надо выпить.

Я посмотрел на нее. Она не была красивой — ничего общего со Скарлетт О’Хара[57](остальные красотки вовсю старались на нее походить — вульгарные улыбочки и всякое такое, — но они тоже были некрасивы и вообще выглядели, как кошки, хуже — как мокрые кошки…). Рот у нее был великоват, лицо лоснилось и казалось укороченным — или это оттого, что она закидывала голову назад, отталкиваясь от стены? Высохнув, ее упрямые жесткие волосы так и просили их потрогать, проверить упругость завитков (как я любил потом брать ее за волосы обеими руками и потряхивать ей голову в приступе шутливой ярости). Дождевые капли от ее волос отлетали. А руки какие большие! Она назвала свое имя, и мы почему-то обменялись рукопожатием — ее ладонь, возникшая из-за спины, была теплой, широкой и усеянной прилипшими кусочками штукатурки. В следующий раз мы встретились на приеме в Новом Орлеане (мне пришлось туда приехать за чеком, которым турфирма расплатилась за использование Бель-Айла, и снова обменялись рукопожатием, при этом она умудрилась пощекотать мне ладонь указательным пальцем. Я даже испугался.

— В Техасе это означает то же, что в Луизиане? — спросил я.

Она озадаченно отстранилась. Сказала, что нет. У нее была стройная хрупкая шея и крепкая спина. Впрочем, я забегаю вперед. Тогда мне бросилась в глаза то ли наигранная, то ли действительно присущая ей странная такая ироническая демонстративность в выражении чувственности — помню, меня даже передернуло, но эта ее бравада обратилась всего лишь шуткой, когда она, наконец, открыто и прямо на меня взглянула. Еще я тогда заметил синеватый отлив кожи у нее под глазом и то, как темнели ее веснушки. В то время я еще не знал, что это значит. И тем не менее я понял, что ее веснушки как-то связаны с чувственностью и наигранными шуточками на эту тему.

Какая странная вещь любовь! Мне кажется, я любил тебя за столь же странные вещи: потому что несмотря на всю твою замкнутость, неумеренность в питье и похотливость, в тебе было что-то хрупкое, изящное и женственное. Иногда мне хотелось схватить и сжать в объятиях твое костлявое тело — тебя это не шокирует? Мальчишкой я часто брал тебя за руку — просто чтобы почувствовать, какой ты тощий. Позже мы никогда не прикасались друг к другу. Возможно, мы были слишком близки.

Она обхватила руками свои обнаженные плечи и вздрогнула.

— Я говорю, я бы тоже не прочь выпить.

На миг я задумался.

— Господи, что вы хмуритесь? Во, он еще и губы кусает! Такое ощущение, что вам предстоит речь держать перед присяжными. А что, мне нравится, как вы в нерешительности кусаете губу.

— А это будет нормально?

— Конечно, нормально.