Шестьдесят рассказов - Дональд Бартельми

— У кого из вас мои рубашки?

Друг излагает свое мнение: одиночество К.

«Вы поймите главное: К., по сути, абсолютно одинок в этом мире. Какая-то страшная одинокость не позволяет людям сходиться с ним слишком близко. Может быть, это как-то связано с его детством, не знаю. Но его очень трудно понять, а многие люди, считающие, что понимают его довольно хорошо, не понимают его в действительности совсем. Он говорит или делает что-нибудь, повергающее вас в полное изумление, и вы вдруг понимаете, что совсем его не знаете и не знали.

Иногда он открывается с совершенно неожиданной стороны. Я помню, как однажды мы вышли в море на маленькой яхте. К. конечно же был капитаном. Погода испортилась, шквалистый ветер заставил нас повернуть к берегу. Я начал беспокоиться о швартовке и сказал ему, что боюсь, не сорвется ли якорь, удержит ли он нас при таком ветре, и вообще. Он только взглянул на меня. Потом он сказал: "Конечно же удержит. Для того он и есть"».

«Бывает вялая публика, а бывает активная.

Иногда, стоя перед публикой, я могу почувствовать, какая она: та или другая. Иногда настроение публики не очевидно, иногда проходит четверть часа, и только тогда удается понять, к какой разновидности публики относится эта конкретная публика.

И с ними нельзя говорить одинаково. Необходимо учитывать различия. Нужно сказать им то, что имеет смысл для этих конкретных людей, находящихся в данном конкретном настроении».

Посещение выставки.

К. входит в большую художественную галерею, расположенную на Пятьдесят Седьмой стрит, в Фуллер-билдине. Его сопровождение состоит из нескольких леди и джентльменов. В галерее выставлены работы некоего геометриста. К. оглядывает огромные, несколько теоретического плана полотна.

— Ну что ж, мы, по крайней мере, можем быть уверены, что у него есть линейка.

Сопровождающие чуть не валятся от хохота. Люди со смехом повторяют друг другу реплику К.

Художник, стоящий за спиной хозяина галереи, смотрит на К. с нескрываемой ненавистью.

Дети плачут. Детей несколько: мальчик лет четырех, другой мальчик чуть постарше и маленькая девочка, очень хорошенькая, в джинсах, и все они плачут. На траве лежат разнообразные предметы: электрический поезд, книжка с картинками, красный мячик, пластмассовое ведерко, пластмассовый совок.

К. недоуменно хмурится на детей, чья скорбь не связана ни с каким конкретным, доступным невооруженному глазу источником, но кажется беспричинным, обобщенным, абстрактным страданием. Чуть в стороне от детей стоит их мать, затянутая в хипстеры, изготовленные вроде бы из множества половинок зефира, щедро усыпанных бриллиантами, но, может, это и не так, я очень плохой наблюдатель. К. поворачивается к ней.

— Поиграй с ними, — говорит он.

Мать — мать десятерых детей — бесстрастно предлагает, чтобы К. сам «поиграл с ними».

К. подбирает с земли книжку с картинками и начинает читать ее детям. Тут же выясняется, что книжка написана по-немецки. Скорее всего, ее оставил здесь какой - нибудь иностранный посетитель. Однако К. непреклонен.

— А ист дер Аффе, эр исст мит дер Пфоте. («А» — это обезьяна, она ест лапой.)

Дети продолжают плакать.

Сон.

Апельсиновые деревья.

В небе, над головой, непрерывный поток странных летательных аппаратов, сходных по форме с кухонными принадлежностями: противни, дуршлаги, хлебные доски.

Эти сверкающие алюминием устройства летят, чтобы завершить бомбардировку Сиди-Мадани.

Ферма в горах.

Дела, (рассказ одного из помощников)