Харон - Валерий Бочков

– Вот она, мерзавка. – Тед закурил, показывая на высокую сосну справа от крыльца.

На мой взгляд, дерево ничем не отличалось от дюжины других, стоявших рядом. Я сказал об этом. Тед сплюнул, хмыкнул, громко топая сапогами, подошел к сосне. Пальцами, корявыми и крепкими, как клещи, отодрал большой кусок коры. Под корой была труха.

– Видал? – Он швырнул кору в кусты, вытер ладонь о штаны. – Так и с человеком: на вид вроде ничего, приличный, а копнешь…

Я поглядел на него – не ожидал я от специалиста по бревнам и дровам философских умозаключений. Особенно в семь утра. Тед затянулся. Он курил по-солдатски, в кулак. Сигарета в его лапе казалась какой-то маленькой, детской и очень белой.

– А почему она отсюда не уедет? – спросил я.

– Отец у нее больной, куда от такого уедешь… – Тед вовсе не удивился вопросу. – А мать от них сбежала с инженером, давно, ей тогда лет шесть было. Когда мост за Сахарной Мельницей строили…

Он затянулся. Щурясь от дыма, бросил окурок в траву, крепко придавил сапогом.

– Короче, план такой: я прихвачу ствол сверху, потом подпилю, потом в чиппер.

– Куда?

– На щепу. Таким трухляком все одно топить нельзя.

– Ну да. Конечно. На щепу.

Тед пошел к машине, повернулся, подмигнул. Он был похож на отставного циркового борца – мощная, кирпичного цвета шея, седой ежик, колючие седые усы, покатые плечи. По железной лестнице он ловко забрался в кузов. Там на вертикальной стальной штанге крепилась металлическая люлька с сиденьем, торчали какие-то рычаги. Тед устроился, махнул мне рукой, чтобы я отошел подальше.

Взревел мотор. Грохнул выхлоп, тут же завоняло соляркой. Из-под кузова с лязгом выдвинулись железные ноги, уперлись в грунт. Тед потянул за рычаг, и машина, крякнув, лениво привстала. Колеса уже не касались земли, весь агрегат крепко стоял на металлических опорах. Я, пятясь, поднялся на веранду, подальше от грохота и вони.

Штанга с люлькой была телескопической, сиденье начало медленно подниматься. Тед плавно вознесся на уровень второго этажа. Без особого интереса оглядев окрестности, он снова взялся за рычаги. То, что я принял за стрелу крана, оказалось чем-то вроде гигантской железной руки, оканчивающейся трехпалой клешней. Рука разогнулась, она вытянулась выше крыши, выше деревьев. Тед, словно разминаясь, поклацал клешней в воздухе.

Воняло горячим металлом, маслом, соляркой. Каждое движение железного монстра сопровождалось скрежетом и лязгом. Скрипели и визжали суставы, трещали шестеренки, шипели пневматические шатуны. Овчарка, поджав уши, спряталась под крыльцо, я тоже отошел в дальний угол веранды.

Тед, усатый и красномордый, невозмутимый, словно языческий бог, управлял своим механическим чудовищем, управлял легко, почти грациозно. Железная рука описала полукруг, зависла над сосной. Ювелирно орудуя клешней, Тед обстриг верхние ветки, каждая с руку толщиной. Они, разлапистые и мохнатые, грузно упали на землю. Тут же потянуло свежей хвоей, запахло Рождеством, елкой, праздником.

Некоторым запахам присуща убийственная сентиментальность – я чуть не заплакал, вспомнив, как позапрошлой зимой наша Анька, тогда пятилетняя пигалица, участвовала в постановке рождественской мистерии в нашей церкви. Она изображала светлячка, который в составе звериной делегации – жираф, очень полосатый тигр, птица неизвестной породы и почему-то сразу два лобстера, судя по цвету, вареные – сопровождал трех мудрецов в Вифлеем. Новорожденный Иисус лежал в люльке, у Бога роль была простая и без слов, поэтому роль доверили румяной фарфоровой кукле с закрывающимися глазами. Накануне мы доводили до ума костюм светлячка, просидели почти до полуночи – Хелью трудилась над слюдяными крыльями, я занимался электропроводкой. К зубцам картонной короны я прикрутил лампочки, которые никак не хотели гореть – провода шли к батарейке, спрятанной в карман платья, и постоянно отсоединялись. Я хмуро сопел, Хелью смеялась, что я отношусь ко всему слишком серьезно – это же просто детский утренник. Я кивал, соглашался, у меня не было ни малейшего желания рассказывать ей, что похожую электрическую самодеятельность мы находим во время наших ночных рейдов. Только вместо короны и слюдяных крыльев там обычно пластит.

Сосна превратилась в груду белой и пахучей щепы. Страшноватое приспособление «чиппер», похожее на огромную мясорубку, сладострастно рыча и плюясь черным дымом, перемололо огромное дерево за пятнадцать минут. Я вернулся с бумажником, Тед заглушил мотор, закурил, с удовольствием затянулся.

– Сколько? – У меня в ушах еще звенело.

– Ты вообще чем занимаешься, Ник? – спросил Тед, спросил по-приятельски, будто убийство сосны нас сразу сблизило.

– Я? – В голову не пришло вообще ничего путного. – Я, я – учитель.

Помолчав, добавил:

– По физкультуре. Каникулы сейчас, лето.

– По физкультуре… – Лесоруб выпустил дым. – Ясно…

Звуки постепенно возвращались, сверху кружили и нервно каркали вороны – их недовольство я прекрасно понимал. Пес покинул укрытие, крутился вокруг нас, заглядывая в глаза. Я раскрыл бумажник, вопросительно поглядел на Теда.

– Убери, – улыбнулся в усы лесоруб. – Я угощаю.

Я хотел что-то возразить, но он перебил:

– Ты тут ни при чем, считай, я это для Полковника сделал. Да и всех-то дел на час всего…

– А ты хорошо знал его? – спросил я. – Лоренца?

Лесоруб задумался, выпустил аккуратное кольцо. Мы молча следили, как оно росло и медленно поднималось вверх, становясь все прозрачнее, все призрачнее.

– Он здорово меня выручил, – Тед опустил глаза. – Моего дурака за драку забрали. Они ездили гулять в Берлингтон, сцепились там с какими-то студентами… Ну, вот их и замели… А потом выяснилось, что он накостылял какому-то сенаторскому сынку, папаша звонил в участок из Вашингтона. Легавые все обгадились, как ты понимаешь… – он махнул рукой. – Моему светило года три, короче. Сенаторский юрист-гнус шил сотрясение мозга. У нас на адвоката денег не было, нам дали какого-то доходягу бесплатного. Он и двух фраз связать не мог, не то что кого-то там в суде защищать.

Тед зло махнул рукой.

– Я рассказал Лоренцу, тот говорит: погоди, разберемся. У нас, говорит, Америка, а не Киргизстан… – Тед бросил окурок, наступил сапогом. – Позвонил кому-то, потом сам съездил в Берлингтон. Вернулся, привез Джонатана…

– Кого?

– Сына привез. А сенатор все обвинения снял, никакого сотрясения мозга и вообще…

– Да… – Я не знал, что сказать. – А давно это было?

– Да уж… – Тед задумался, что-то прикидывая. – Джонатана считай три года как похоронили. Ему двадцать девять в сентябре. Ну так вот, лет десять тому назад все это случилось. Лет десять, я думаю. Да.