Модницы - Линн Мессина

— Спасибо. Мы так счастливы. Мы только этого и ждали. Теперь мы можем начать искать дом.

— О, и где же вы будете искать дом? — задаю я ожидаемый вопрос, хотя и знаю ответ на него. Они собираются искать в пяти минутах езды от матери Бет, в Риверсайде, Кос-Кобе, Старом Гринвиче.

Пока Бет тараторит ожидаемый ответ с единственной неожиданной добавкой в виде Вестпорта («Раз уж Марта переехала!»), я смотрю на Грега, чье неподвижное лицо напоминает золотую рыбку, которая тупо пялится на мир за пределами аквариума. Выпрыгни, хочу сказать я ему. Выпрыгни и подыши воздухом. Но я молчу. Не собираюсь вмешиваться в то, о чем ничего не знаю. Может, он задохнется от свежего воздуха.

Разговор переходит на темы вне моей демографической сферы (18–35, горожанка, не замужем) — вроде закладных, качества школ и налогов на собственность, — я извиняюсь и ухожу. Некоторые разговоры не могу слушать даже из вежливости.

На кухне Майя трет сыр.

— Как там дела? — спрашивает она, посыпая тертым сыром закуску из спаржи.

— У них очень взрослая дискуссия о школьных округах. Бет зачитывает статистику по уровню навыков чтения и процент учеников, которые поступают в колледж. У меня от этого депрессия, — говорю я, прислоняясь к стойке и наблюдая за тем, как она работает. — Тебе точно не надо помочь?

— Вот, держи. Слегка посыпь салат. — Она протягивает мне перечную мельницу. — Я знаю. Меня это тоже все иногда достает — дом, джип и все такое. Я этого просто не понимаю, — говорит она, ставя спаржу в печь.

— Не в этом дело, — настаиваю я, но отчасти дело и в этом. Мне не нужны дом в пригороде, жрущий бензин джип, стандартная зелень газона и самодовольная гордость лишней спальни для гостей. Пространство, как и все остальное, представляет собой удобство, и иногда оно слишком дорого обходится. Но я завидую их ясному взгляду на жизнь. Завидую уверенности, с которой они знают, чего хотят. Собравшиеся в гостиной безупречны — на них ни пылинки сомнений.

— А в чем?

Я не способна хоть что-нибудь делать слегка, и салат уже весь в пятнышках. Убираю самые пострадавшие листья, в основном верхний слой, и выкидываю их в помойку, пока Майя смотрит в другую сторону. Потом перемешиваю салат оранжевыми пластмассовыми щипцами.

— Не знаю, по-моему, все дело в их уверенности. Они знают, чего хотят, — говорю я, размышляя на ходу, — и стремятся к этому, особенно не задумываясь.

— Они хотят стать своими родителями, и думать им тут особо не о чем, — говорит она равнодушно, потом осматривает результаты моего труда, вытирает руки полосатым кухонным полотенцем и достает бутылку красного вина из шкафчика. — Ты выдержала больше получаса, — замечает она, с трудом открывая каберне совиньон. — Я думала, прибежишь прятаться в кухне намного раньше.

Хотя Майя все еще дружит со своей старой школьной компанией, от чрезмерного общения с ними ей обычно хочется биться головой об стенку. Они все одинаковые — банкиры, юристы, страховые агенты и бухгалтеры.

«Скучают юные сердца, и это зло из зол», — сказала она как-то вечером за мартини «Мидори» — в стакане, конечно.

Мы были в гостиной «Гранд-отеля» Сохо, среди громадных абажуров и золотого света.

— Да, — сказала я, хотя, на мой взгляд, в мире хватает и других преступлений.

— Это стихи, — объяснила она. — Они всегда напоминают мне о школьных друзьях.

— Они не так уж плохи, — говорю я сейчас, думая, как легко изголодаться без мечты.

Майя смеется, думая, что я это говорю для приличия, и разливает вино. Но мои слова вызваны не просто условным рефлексом, инстинктивной вежливостью. Друзья детства обеспечивают последовательность, ненарушенные связи между этапами личности, поэтому за них и держатся. За них держатся, и их любят, но иногда с ними не очень удобно. Нью-Йорк и Гринвич — как Галапагос и континентальный Эквадор. Между ними широкий пролив, и со временем они стали говорить на разных языках.