Дверь в глазу - Уэллс Тауэр

Дуэйн разразился лающим смехом, и вместе с ним — мужчины у бара и парень в бабочке-регате, задержавшийся у двери. Лицо у Люси было каменное. Совершенно спокойно она протянула руку через стол и вынула сигарету из пачки «Ньюпорта», которая лежала возле локтя Дуэйна. Потом встала и сорвала пальто со спинки отцова стула. Отец слегка подался вперед. Его вилка стукнулась о пустой бокал, и раздался высокий чистый звон, еще длившийся, когда она вышла за дверь.

Я заглотал свои ньокки с такой скоростью, что они образовали бейсбольный мяч в пищеводе, а отец и Дуэйн еще пыхтели и чмокали над скалопини. Меня разбирала злость из-за фарсового этого ужина, из-за впустую потраченного вечера, о котором отец завтра даже не вспомнит. Как только Люси вернется к тарелке застывших говяжьих щек, решил я, откланяюсь и уйду.

Но прошло десять, пятнадцать, двадцать минут, а Люси не появлялась. Я встал. Ее не было в баре, и на тротуаре она не курила. Завербованная мною неразборчивая официантка не обнаружила ее и в дамской комнате.

— Между прочим, она ушла, — сказал я отцу.

Он нахмурился и заворчал, будто я зачитал ему огорчительный заголовок статьи на тему, не вполне ему понятную. Я позвонил Люси на мобильный. Он заиграл в брюках у отца.

Мы посидели еще минут двадцать за кофе. Ресторан уже наполнялся, и официант без нашей просьбы подал счет. Отец посмотрел на сложенную бумажку, но не развернул. Глаза у него были усталые и слезились от коктейля.

— Сто семьдесят пять, папа, — сказал я. — Да, кстати, спасибо.

— Я не могу заплатить, — сказал он.

— Почему?

— Бумажник в пальто.

Я вздохнул и сунул свою кредитную карточку в пластиковый кармашек.

Дождь перестал, но осенний холодок на улице сменился настоящей стужей. Отец в рубашке обхватил себя руками и втянул голову в ворот.

— Я посажу тебя в такси, — сказал я. — Ты в какой гостинице?

— Не знаю, — сказал он.

— Сукин сын! — завопил я. — Ты не знаешь?

Я схватил отца и вывернул его карманы в поисках ключа от номера или карточки. Он покорно терпел обыск, глядя на меня испуганными глазами.

— Это круто, — усмехнулся Дуэйн, неизвестно почему до сих пор не распрощавшийся с нами. — Так трясти родного папашу.

— Не встревайте, — огрызнулся я. — Теперь ее надо искать. Разорюсь на такси к чертовой матери, пока будем искать ее на улицах.

— Если не возражаете, — сказал Дуэйн, — в моем распоряжении имеется автомобиль. Я с удовольствием повожу вас, друзья.

— У вас машина, Дуэйн? — спросил я.

— У меня — да. Прямо за углом. Сейчас подгоню. Только одно затруднение. Там, где она оставлена, мне нужен двушник, чтобы ее вызволить.

— Чего он хочет? — спросил отец.

— Он хочет двадцать долларов.

— Так дай ему.

— Не думаю, что дам.

— Не валяй дурака, — сказал отец. — Уже поздно, я устал. Дай ему деньги.

Я дал Дуэйну двадцать, и он не спеша пошел прочь. Отец обнимал себя, машины гудели, мимо текла толпа пешеходов, и ветер трепал его редкие седые волосы.

— Да, хорошо сейчас залезть в машину, — сказал отец.

Я сказал:

— Машины нет. Он не вернется. Я выбросил из-за тебя двадцать долларов.

Отец качался взад-вперед и смотрел в ту сторону, куда ушел Дуэйн.

— Скажи, что ты сожалеешь, — сказал я ему.

Он щурился от ветра: лицо его было как кулак.

— О чем? — спросил он. — О двадцати долларах? О бумажке?

— Ну да. Начнем с нее. С двадцатки. Скажи, что сожалеешь о ней.

Отец посмотрел на тротуар, туда, где голубь клевал пластмассовый меч для тартинок. Он ухватил его клювом за лезвие, важно заковылял дальше и исчез за поворотом на Минетта-Лейн. Отец вздохнул и произнес что-то тихим, покаянным голосом.

— Что? Скажи еще раз, чтоб я слышал.

Он скорчил гримасу и чуть согнулся, как будто у него схватило живот.

— Слон, — сказал он и отвернулся.

— Слон, — повторил я.

— Слон на g-5 запирает черного коня перед ферзем.

Через несколько секунд подъехал старый белый «Мерседес». Из него на нас лукаво смотрело широкое зеленоватое лицо Дуэйна. Он наклонился вбок и распахнул переднюю дверь.

— Вы вернулись, — сказал я.

— Верно, — ответил Дуэйн.

Заднее сиденье было завалено газетами и спальным тряпьем. В салоне воняло мочой и грязным бельем. Мы с отцом втиснулись на переднее сиденье. В окно с нашей стороны задувал ветер, и, когда я перегнулся через отца, чтобы покрутить ручку, из двери выполз зазубренный стеклянный горизонт, а на колени отцу посыпались осколки.

— Да. Разбил какой-то мудак, — сказал Дуэйн.

Отец молчал. Зубы у него стучали, мокрая губа отвисла. Он выглядел до ужаса старым, расширенные глаза были пусты. Меня пронзила печаль, я мог бы обнять его или взять за руку, но Дуэйн нажал на газ, и машина рванулась через Хаустон-стрит. С тяжелым стуком мы переехали выбоину. От толчка закачались висюльки под зеркальцем — масленичные бусы, безделушки с перьями, спортивные медальоны. Отец смотрел на качающееся барахло, как младенец, зачарованный погремушкой над колыбелью. Он протянул руку, поймал миниатюрный автомобильный номер штата — Нью-Мексико и, нахмурясь, смотрел на выпуклую надпись «Очарованный край».

— Что это? — спросил он.

— Да какую-то ерунду подобрал на дороге, — объяснил Дуэйн.

— Нет, вот это слово здесь: «очарованный». Это что значит?

— Черт, — сказал Дуэйн. — Что такое «чары» знаете, Роджер?

— Конечно, — сказал отец.

— Ну вот, вроде того — как бы чары.

Отец привалился ко мне, разглядывая оранжевый брайль.

— Край чар, — сказал он.