Белки в Центральном парке по понедельникам грустят - Катрин Панколь

Буассон допил воду и в полном изнеможении протянул ей стакан.

— Пожалуйста, уходите. Вы бередите ужасные воспоминания. Мне это вредно.

— С тех пор как я прочитала этот дневник, не было дня, чтобы я не думала о нем, о вас… Я живу с вами, как вы не понимаете?! Я не могу уйти, пока с вами не поговорю. Если хотите, не отвечайте или отвечайте знаками.

Он выглядел таким бледным и слабым, что, казалось, это не человек, а безжизненная восковая фигура.

— Мсье Буассон, ваш дневник действительно изменил мою жизнь, я не преувеличиваю… Тише, не говорите ничего. Я сама вам объясню.

И она стала рассказывать. Тот день в Ландах, когда она едва не утонула, и как она выбралась, но осталась потом калекой на всю жизнь: вечная неуверенность в себе, страх сделать что-то не то, шаткость, неустойчивость… Она рассказала ему об Антуане, Гортензии, Зоэ, Ирис, и как Ирис погибла…

— Я слыхал, что один из подозреваемых раньше жил в этой квартире, — пробормотал Буассон, держась за грудь.

— Так и есть.

Она продолжала. Мать, Ирис, как глушила ее красота Ирис… Она считала себя червем и не допускала мысли, что может твердо стоять на ногах… И только благодаря его дневнику она наконец осознала, что на берег она в тот день выбралась сама. Как Арчибальд Лич стал Кэри Грантом — сам. Она рассказала ему про свой первый роман, про книгу под названием «Такая смиренная королева».

— Даже про мою собственную книгу я не хотела поверить, что это я ее написала.

— Моя супруга ее читала. Ей очень понравилось.

Он хотел что-то добавить, но у него перехватило дыхание, и он схватился обеими руками за грудь.

— Не разговаривайте. Не надо ничего говорить. Сейчас я как раз хочу вас попросить об одолжении, огромном одолжении. Я вам сразу говорю, а то вы опять раскашляетесь.

Буассон по-прежнему держался за грудь и дышал через силу.

— Я хочу написать книгу по вашему дневнику. Рассказать вашу историю, ну, в смысле, историю юноши, который влюбляется в звезду и хочет поехать за ним, жить с ним…

— Ну и какой в этом интерес?

— Большой интерес. То, что говорит вам Кэри Грант, что вы чувствуете… Это чудесно. Это захватывает, возвышает…

Буассон задумчиво посмотрел на нее и улыбнулся уголком рта.

— Я, конечно, был смешон, но тогда я этого не знал.

— Нисколько не смешон! Вы любили его и любили очень красиво.

— Вы не против, если я прилягу? Сидя мне трудно дышать.

Он растянулся на полосатом желто-зеленом диванчике в стиле Наполеона III и попросил дать ему две таблетки и стакан воды. На лбу у него выступили капельки пота.

Жозефина молча ждала, пока он устроится поудобнее и выпьет лекарство. Она обвела гостиную взглядом. После Ван ден Броков они не стали делать ремонт, и за трубами батарей остались длинные черные полосы. Все смотрелось как-то заброшенно. Буассон жестом попросил плед и подушку, подушку пристроил под голову. Дыхание у него стало ровнее, он прикрыл глаза. Жозефина подумала, что он засыпает. Она решила подождать. «Странно, он даже не стал спорить, когда услышал, что я хочу написать книгу по его дневнику. Может, не расслышал?»

Он открыл глаза и мотнул головой, чтобы она пересела ближе.

— Кто вы такая? — спросил он с нескрываемым удивлением, но доброжелательно.

— Просто женщина…

Он улыбнулся, натянул плед до подбородка и отметил: «Так лучше, лежа гораздо лучше».

— Вы его больше так и не видели? — спросила Жозефина.

Он покачал головой и вздохнул.

— Видел раз, через несколько лет. Мы поехали в Америку с Женевьевой. В свадебное путешествие, забавно, правда? Мы не сразу поехали, как поженились, отложили на какое-то время. И я повез ее знакомиться с Кэри Грантом. Ну не идиотизм?.. Я караулил у него перед домом. Мы заранее узнали адрес. И вот, значит, стоим мы у ограды его дома. Он уже был женат на этой… Дайан Кэннон.

— Вы ее, кажется, недолюбливали?

— Да. И кстати, он потом с ней развелся. Они и женаты-то были недолго. Но у них была дочь, Дженнифер… Я все о нем знал из газет. Чем хорошо влюбиться в знаменитость — всегда все о человеке знаешь, даже если от него ни слуху ни духу.

— Хорошо и нехорошо. Как тут его забудешь?

— Так я же не хотел его забывать! Я вырезал каждую заметку, и Женевьева тоже. У нас накопилась куча вырезок и фотографий, толстенные такие альбомы… Потом я их сжег, когда женился во второй раз. Моя вторая жена такого бы не потерпела. А вот Женевьева…

— Она вас сильно любила?

— В тот день, когда мы ждали у его дома, мы были не одни… Но мне было все равно. Я думал: вот он увидит меня, скажет: «Hello, my boy» — и все, я буду счастлив. Женевьева стояла рядом, она тоже была очень взволнована. Она в конце концов стала такой же его поклонницей, как и я. Замечательный она все-таки была человек, я некрасиво с ней обошелся. Она была прекрасна. Прекрасной души, я имею в виду.

— Чувствуется, что вы с ней очень хорошо понимали друг друга…

— Погода в то утро была хорошая, в Калифорнии всегда ясно, только на горизонте немного тумана. Нас было человек десять. Мы ждали довольно долго. Подъехал какой-то юнец на машине и принялся сигналить, чтобы ему открыли немедленно, вроде как он и минуты лишней ждать не будет. Он вышел из машины и позвонил в ворота. Но дверь все не открывалась, наверное, консьерж был занят. Ему пришлось припарковаться и стать у дверей, как остальные. Я сразу подумал, что он только притворяется, будто он из ближнего круга, на самом деле просто хочет пролезть вперед. И я подошел ближе к решетке, чтобы самому быть первым…

Перед Жозефиной уже был не сегодняшний Буассон, а Юноша, который переминался в тот далекий день с ноги на ногу у дверей дома Кэри Гранта. С его лица исчезло всякое напряжение. Он улыбался, жмурясь от яркого калифорнийского солнца.

— Примерно через час выехала машина. У Кэри был шикарный кабриолет, миндально-зеленый, с серебряными крылышками и красными кожаными сиденьями. Тогда еще делали красивые машины, когда это было, в семидесятые, году в семьдесят втором, кажется… Он помахал нам всем рукой, очень, должен сказать, дружелюбно, приветливо, улыбнулся широко, по-доброму, у него была такая ямочка на подбородке, а глаза теплые, ласковые… И я там, как стоял, чуть отстранился от Женевьевы. Мне хотелось, чтобы он увидел меня одного, а не с кем-то. Наверное, я даже в глубине души надеялся, что тогда, возможно, он…

— Что?

— Ну, скажет: «Hello, my boy! Какими судьбами? Как у тебя дела? Садись, поехали со мной!..» И я бы поехал! Ни секунды бы не колебался. Бросил бы Женевьеву, все бы бросил и поехал. Так мне в ту минуту казалось. И я повел себя так, словно Женевьевы со мной не было. Я выступил на шаг вперед. Он помахал рукой и произнес: «Hello, my boy! Какими судьбами?..» — и я чуть в обморок не упал. Кэри, говорю, Кэри, вы меня узнаете?! Мы с ним десять лет не виделись — и он меня узнал! Я прямо прирос к земле от изумления. Это все, наверное, заняло пару секунд, но мне они показались за год, два, десять лет. Вся моя жизнь так и промелькнула перед глазами. Я подумал: черт с ним, с Парижем, с «Французскими угольными шахтами», с Женевьевой, брошу все и поселюсь с ним! Помню, я еще взглянул на дом поверх ограды и отчетливо подумал: вот мой новый дом, здесь я теперь буду жить, вот тут надо будет подкрасить крышу, тут вставить черепицу… Я был так счастлив, меня просто распирало! Такое чувство, будто сердце в груди не помещается… И тут подступил тот юнец, что трезвонил в дверь. Кэри вышел из машины, взял его за локоть и заговорил с ним: «Come on, my boy», ну и все такое, мол, чего ты тут стоишь, тебя что, не впустили? Балдини, должно быть, замотался, у нас там что-то с бассейном… А меня он даже не заметил! Он прошел мимо, подошел к этому мальчишке и взял его за плечо. Меня он только задел на ходу рукавом. Я опустил глаза, чтобы не перехватить его взгляд. Чтобы он не скользнул по мне невидящим взглядом. Чтобы ему не пришлось мне улыбнуться этой своей киношной улыбкой. Это было ужасно. У нас с Женевьевой была машина, мы взяли напрокат, так я не мог сесть за руль: обратно в гостиницу машину вела она. Я был как тряпка. Ни жизни, ни дыхания, ничего. И до конца поездки я провалялся в постели, не хотел никого видеть, не мог ни есть, ни делать ничего. Как мертвый.