Чеснок и сапфиры - Рут Рейчл

— Le Roi est mort, — сказала она, и ее лицо расплылось в улыбке. — Vive la Reine.[15]

— Не понимаю, — сказала я.

— Он больше не критик, — пояснила она. — Теперь критик вы. Предложения прекратились.

Она смотрела прямо мне в глаза, и я видела, что она колеблется, говорить или нет то, что она думает. Я тоже на нее смотрела, желая, чтобы она сказала.

— Это не ваша вина, — проговорила она, — но он никогда вас не простит. В бытность свою критиком он был хорошим человеком, но сделал ошибку, которую уже не исправить.

Кэрол снова замялась, я почувствовала, что ей хочется сказать что-то еще. Я ждала. Она указала на стол, где из-за перегородки отсека едва возвышалась голова Брайана.

— Не подставляйте спину, — предупредила она. — Когда некоторое время спустя все начнут говорить вам, какая вы замечательная, не расслабляйтесь. Помните, как бы хорошо вы ни делали свою работу, власть не в ваших руках. Все, до мелочей, принадлежит редакции. Вы всего лишь строка в начале статьи. Будьте осторожны. Как только оставите работу, в ту же минуту станете никем. Как он.

— Спасибо, — сказала я.

И ждала, что она скажет что-то еще. Чувствовала, что есть что-то еще недосказанное. Она молчала, и минуту спустя, не зная, что делать, я сказала:

— Кажется, у меня звонит телефон, — и ушла.

Сняв трубку, услышала далекий голос:

— С вами хочет говорить государственный секретарь.

И в самом деле, из Вашингтона звонил Уоррен Кристофер. Он направлялся в Нью-Йорк и просил совета, куда ему лучше пойти отобедать. Некоторое время мы говорили о ресторанах, но в этот момент зазвонила другая линия. Я сняла трубку и услышала голос, который не спутаешь ни с каким другим: Грегори Пек хотел поговорить о стейках. Потом наступил черед Майка Николса: ему срочно требовался повар, готовящий вегетарианскую пищу. «Неудивительно, что Брайан жалеет о том, что оставил работу, — подумала я. — Раньше звонили ему».

Жалел об этом не один Брайан. В городе было полно людей, считавших, что шанхайские закусочные, специализировавшиеся на клецках, корейские рестораны, предлагающие барбекю, суши-бары не заслуживают серьезного внимания. Лучше бы этих ресторанов и вовсе не было, зачем они занимают место, которое по нраву принадлежит французам, итальянцам и другим европейцам? Всех приучили к тому, что в утренней пятничной газете публиковали статьи, посвященные этим ресторанам.

— Верните Брайана Миллера! — требовали они в письмах к старшему редактору.

Тем не менее я намеревалась оказать азиатским, индийским и латиноамериканским кухням уважение, которого они заслуживали. Само собой, я не первая из ресторанных критиков «Нью-Йорк таймс» пыталась это проделать. Мими Шератон не раздавала звезды модным ресторанам. До меня дошли слухи, что Раймонда Соколова, бывшего кулинарным редактором «Таймс» в начале семидесятых, сняли с работы из-за излишнего увлечения национальными кухнями. Теперь он был редактором отдела культуры в «Уолл-стрит джориал», и я решила расспросить его об этом.

— Ну разумеется, я схожу с вами на ленч, — сказал он, когда я дозвонилась до него по телефону. — Почему бы нам не отправиться в мой любимый корейский ресторан? Это всего в нескольких кварталах от вашего офиса.

Я прошла через призрак Таймс-сквер, вгоняющий меня в депрессию, — самую неприятную часть Манхэттена. Возрождение этого места произошло лишь через несколько лет. А тогда вы выходили из здания «Таймс», шли по мрачным улицам и казалось невероятным, что эта заброшенная часть города может вернуться к жизни. Кинотеатры стояли пустые, а в грязных окнах заколоченных женских салонов пылились выцветшие рекламные плакаты. Порой встречались жалкие бары, из которых разило дешевой выпивкой, и захудалые магазины, пахнувшие прогорклым маслом и чесноком. На каждом углу сомнительные заведения торговали поддельной электроникой. На улицах было опасно, при виде прохожего я крепче прижимала к себе сумку.

За Сорок второй улицей ситуация становилась получше. Тут было полно закусочных и бутиков, торгующих уцененной одеждой. Городской пульс забился быстрее, когда я подошла к магазину «Мейси». К тому моменту, как я приблизилась к Тридцать четвертой улице, Манхэттен превратился в нормальный город.

Затем я свернула на Тридцать вторую улицу и оказалась в совершенно незнакомом месте азиатского квартала, где все вывески кричали на непонятном мне языке. Казалось, что некий корейский город вместе с цирюльнями, мясными лавками, цветочными магазинами, аптеками и бухгалтерскими конторами подхватил торнадо и перенес в другую часть света, да так и поставил на другую почву как единое населенное пространство.

От Шестой авеню медленно и зачарованно я шла к Пятой, следуя за соблазнительным ароматом жарившейся на углях говядины. Запах тянул меня мимо магазинов, в витринах которых были выставлены красивые маленькие пирожные, далее следовали лавки лекарственных растений, в окнах которых громоздился лес из корней женьшеня и оленьих рогов.

Я перешла на другую сторону улицы и двинулась в обратном направлении, затерявшись среди киосков, торгующих газетами с непонятными буквами, и ресторанами, предлагающими домашний тофу и большие чашки молочного супа.

В этом вертикальном городе ценился каждый дюйм. Подняв глаза, я увидела вывески, предлагавшие массаж, спиритические сеансы, переводы и врачей, оказывающих помощь двадцать четыре часа в сутки. Этот компактный маленький анклав предлагал все, в чем вы, возможно, нуждались. Как же я столько лет не знала об этом?

Рэя я нашла возле Шестой авеню. Он стоял против ресторана, называвшегося «Канг Су». Похлопывал по ладони сложенной в трубку газетой. Его трудно было не заметить, даже если бы он не был единственным европейцем в этом квартале. Миниатюрный мужчина с непропорционально крупной головой. Казалось, он непрерывно радуется и чему-то удивляется, словно жизнь ежеминутно подбрасывает лично ему такие шутки, которые все остальные не в состоянии оценить.

— Удивительно, правда? — сказал он и жестом собственника обвел рукой улицу, словно сам ее только что сотворил.

Войдя внутрь, мы миновали темный суши-бар и поднялись по ступеням. На втором этаже пахло дымом, молодые люди ходили по комнате с ведерками, наполненными горящим углем, и подкладывали его в медники, стоявшие на каждом столе. Худенькие темноглазые женщины бегали мимо нас с подносами, на которых лежало маринованное сырое мясо и стояли маленькие тарелки с загадочной едой.

Я вошла в отгороженную кабинку, и официантка быстро поставила на стол шесть маленьких чашек с панчан — холодными закусками, которые корейские рестораны бесплатно предлагают к каждой трапезе. Взяла стальные палочки с заточенными концами, похожие на вязальные спицы, и подцепила кусочек маринованного огурца. Он был холодным, блестел от кунжутного масла. Подержала во рту, чтобы как следует ощутить знакомый мускусный аромат.