Возвращение Сэмюэля Лейка - Дженни Вингфилд

Тогда никому и в голову не пришло, что Сэмюэль мог совершить что-то плохое. Эти мысли придут позже, а в ту минуту все были на стороне Сэмюэля.

Брат Гомер в своей проповеди только и твердил, что о муках ада, – этой стороне религии Сэмюэль не придавал значения, но следил за мыслью брата Гомера, чтобы не думать о том, что будет после службы. А после службы придется объясняться с людьми, повторять, что он и методистская церковь разошлись во взглядах. Уиллади права, это унизительно, и тем унизительней, чем с большим числом людей придется разговаривать.

Сэмюэль не догадывался, что к концу службы прихожане будут думать вовсе не о нем.

Когда Калла узнала, что Бернис обратилась в веру, то чуть не плюнула от омерзения. Нет, она ничего не имеет против спасения души. Сама она пришла к Богу еще девчонкой, она и сейчас молится и старается жить праведно, хоть и считает теперь, что Бог обитает повсюду, не только в храме. Дело в том, что она сыта по горло своей невесткой и давно перестала верить в ее благие намерения. Калла втайне от всех считала, что, когда Той вернулся с войны и прикончил Йема Фергюсона, он совершил ошибку – свернул шею не тому, кому следовало.

Главную новость дня ей сообщили внуки. Не успел Сэмюэль заглушить мотор, они выскочили из машины и понеслись прямиком в лавку.

– Тетя Бернис спаслась! – вопил Нобл, будто не замечая, что у прилавка стоят покупатели, которым вовсе не обязательно знать Все Обо Всем.

Калла чуть не выронила дюжину яиц и соду для выпечки. Покупатели – милая старушка и обветренный старик – вежливо заулыбались, как подобает, когда узнаешь, что кто-то пришел к Богу.

– Да что вы говорите! – прощебетала старушка.

– Да, мэм, – подтвердила Сван. Троица затормозила у прилавка, прямо напротив Каллы, и Сван оттеснила Нобла, чтобы выступить от имени всех. – Когда запели «Прими меня как есть», она спустилась к алтарю, упала на колени…

Сван тоже упала рядом с мешками дробленой кукурузы, которой бабушка Калла кормила кур. Мешки из набивного хлопка, веселенькие, цветастые – лучшей декорации не придумаешь.

– И она запрокинула лицо! – продолжала Сван. – Вот так! Будто устремилась к самому Богу! И все плакала, плакала, будто у нее сердце разрывалось, только лицо не сморщилось, как у всех, когда плачут, – знаете ведь, какими все становятся некрасивыми. А тетя Бернис совсем не стала некрасивой, она была как ангел.

– И почти все, кто там был, встали вокруг нее на колени и вместе с ней молились, – встрял Нобл.

Бэнвилл задумчиво кивнул.

– Спаслась, как пить дать.

Калла, опустив глаза, протянула пожилой чете покупки и сухо простилась. Старички растерянно переглянулись, поняв, что от них отделались, и гадая, что нашло на Каллу Мозес, всегда такую приветливую и радушную, для каждого находившую доброе слово.

Огород Каллы являл живописную смесь цветов и овощей, росших где им вздумается. Тянулись к небу подсолнухи, а по их стеблям карабкались вверх огурцы и красная фасоль и тоже цвели. Перцы росли бок о бок с помидорами, их обрамляли бархатцы – оранжевые, бронзовые, золотистые. Изящная окра отбрасывала узорную тень на пышный ковер листового салата. Алые циннии и бледно-розовые космеи качали головками в зарослях тыквы по пояс вышиной, а пурпурный горошек увивал стройные стебли кукурузы. На это стоило посмотреть.

Той чистил рыбу за шатким столиком между огородом и сараем для инструментов. Он поднял голову, услышав, как хлопают дверцы машины, и продолжал работать. Он знал, что Бернис уехала вместе со всеми в церковь, – не потому что видел, как она уезжала, или зашел в комнату и не застал ее там. Просто знал. Так бывало сплошь и рядом, если дело касалось жены.

Той всем сердцем желал не думать о том, чем занята Бернис, вспоминает ли о нем. Заглушить боль, не страдать из-за нее, чтобы стало все равно. Мечтал, чтобы она не была до сих пор влюблена в Сэма Лейка. Тяжелей всего каждодневное притворство – делать вид, что ничего не замечаешь. Спасает лишь то, что он берется за любую подвернувшуюся работу, и так от рассвета до заката, изо дня в день, изо дня в день.

Вот и сейчас он чистит рыбу. Скоблит и потрошит, скоблит и потрошит. Работает четко, размеренно, и, глядя со стороны, можно подумать: вот человек, который в ладу с собой и миром.

Из кухни доносились звуки: звяканье посуды, приглушенные голоса. Бернис и Уиллади. К разговору Той не прислушивался – не в его привычках подслушивать, да и вряд ли что интересное скажут.

Вскоре появился Сэмюэль, подошел к Тою. Он переоделся в защитного цвета брюки и домашнюю рубашку, в руках держал кухонный нож.

– Помощь нужна?

– Оба рыбой провоняем – ни к чему, – покачал головой Той. – Да я уж почти управился.

Сэмюэль так и думал, что Той откажется от помощи. Нож он принес на всякий случай – мол, на него можно рассчитывать. Чувствуя себя бесполезным, не зная, чем заняться, он прислонился к дереву и стал перекидывать нож из руки в руку.

– Что в церкви? – спросил Той, чтобы поддержать разговор.

– Рад, что съездил, – отозвался Сэмюэль.

А Той сказал:

– Вот и хорошо.

И продолжал чистить рыбу, а Сэмюэль поигрывал ножом. Помолчав, он сказал:

– Бернис сегодня вверила себя Господу.

Рука Тоя чуть дрогнула. Он дочистил рыбину бросил в таз и достал новую из лохани, где бились последние живые рыбешки.

– Теперь, должно быть, зачастит в церковь.

– Может, и тебе захочется, – предположил Сэмюэль.

Он от души надеялся на это, но почти не верил, что Той согласится. И дело не только в бессмертной душе Тоя. Начни Той ездить в церковь, и Бернис придется ездить с ним, а не с семьей Сэмюэля. Уиллади – добрейшей души женщина, но даже ее терпению есть предел.

Той покачал головой:

– Как бы на меня крыша не рухнула.

Сэмюэль широко улыбнулся. Подбросил нож повыше и поймал.

– Да не рухнет.

– Ни к чему проверять на людях, – ответил Той.

Когда женщины приготовили обед. Той уложил рыбу в картонки из-под молока, залил водой и попросил Сэмюэля убрать в морозилку. Чешую и потроха он завернул в газету и зарыл на пустом клочке земли в огороде у Каллы. Придет весна, и что бы Калла ни посадила на том месте, все пышно разрастется, и кто-нибудь скажет: «Славный улов был у Тоя!»

Место он отметил колышком, вогнал молотком поглубже в землю, чтобы не сбили ненароком. Калла всегда спрашивала, где он зарыл потроха, и никогда не сажала поблизости ни бобы, ни горох. Бобы и горох, если перестараться с удобрением, красиво вьются – и все. К своему огороду Калла относилась серьезно. У нее сложилась система, которая приносила плоды, и Калла сердилась, если нарушали равновесие.

Той обдал из шланга стол, за которым чистил рыбу, потом снял рубашку и облился из шланга сам. Но рыбой от него все равно несло за милю, и Той зашел в «Открыт Всегда» и вымылся с мылом над раковиной позади стойки.