На край света - Уильям Голдинг

Чарльз Саммерс хранил молчание. Лунные маски, скрывавшие наши лица, сделали мое признание неминуемым и несложным. Оно просто вырвалось наружу без всяких усилий с моей стороны.

— Вы молчите, Чарльз. Я раздражаю вас? Простите, что смешал обыденные вещи с тем, что происходит вокруг, с вашими разговорами о религии, которая, без сомнения, очень важна для вас. Терпение, с которым вы слушаете меня, удивительно. Вы очень добры.

Старший офицер отошел к штурвалу, поговорил о чем-то с рулевыми и долго всматривался в нактоуз — ящик для судового компаса. Я забеспокоился, что чем-то задел его, но через несколько минут он вернулся.

— Это, верно, юная леди с «Алкионы»?

— Кто же еще?

Чарльз, казалось, погрустнел.

— Действительно, кто же. Она, несомненно, столь же добродетельна, сколь прелестна…

— Не говорите о добродетели с такой тоской! Я и без того не знаю — радоваться мне или грустить.

— Не понимаю.

— Вышло так, что некие лица замешаны в прелюбодеянии… А она, Марион Чамли, стояла на страже, все видела, слышала, знала… Нет, просто сердце разрывается!

— Не хотите же вы сказать…

— Если она помогала им, пусть и косвенно, то это предполагает такие стороны ее характера, которых я не заметил при общении с нею. Кроме всего прочего, путь мне лежит в Сиднейскую бухту, а ей — в Калькутту! Вряд ли можно оказаться дальше друг от друга. Нет, вы просто не понимаете, что это такое…

— Да, я ее видел. Во время бала, когда вызвался отстоять вахту — я же не танцую.

— И что?

— А что вы хотите услышать?

— Сам не знаю.

— На другой день, утром, она стояла у борта «Алкионы» и смотрела в сторону нашего корабля так, будто видела, что тут происходит. А вы лежали в горячке, без сознания. Она думала о вас.

— С чего вы взяли?

— А о ком же еще?

— О Бене.

Чарльз только отмахнулся.

— Не смешите меня.

— И все-таки, кто вам сказал, что обо мне?

— Никто. Сам знаю.

— Вы просто хотите меня успокоить!

— Значит, вот она, — с усмешкой в голосе начал перечислять Чарльз, — та самая «юная особа, моложе меня годами десятью или двенадцатью, из хорошей семьи, богата, красивая…»

— Неужели я это говорил? Да, действительно, до встречи с Марион я так и рассуждал — расчетливо до омерзения. Вы наверняка меня презираете.

— Нет.

Он подошел к поручню и стоял, всматриваясь в море.

— Луна заходит.

От бака опять послышалось пение, тихое, чуть слышное. Почти шепотом я промолвил:

— Наверное, до конца дней своих запомню ночные вахты. Буду вспоминать остров лунного блеска, время признаний, которые делают друг другу люди со странными, нездешними лицами — лицами, что не доживают до дневного света.

Чарльз не отзывался.

— Подумать только, — продолжил я, — если бы Деверель тогда не спустился выпить, с мачтами ничего бы не случилось, и Марион так бы и прожила всю жизнь, не встретив меня!

Он коротко хохотнул.

— Вы оба не встретили бы друг друга. Нет, похоже, прежний лорд Тальбот до сих пор с нами.

— Вы смеетесь надо мной, что ли, там, в потемках? Да нет, конечно, — мы вполне могли встретиться и раньше, в чьей-нибудь уютной гостиной. А вместо этого… Возможно, она вернется в царство девичьих грез — до тех пор, пока кто — нибудь еще…

— Она никогда вас не забудет.

— Очень любезно с вашей стороны.

— Нет, серьезно. Я знаю женщин.

Теперь засмеялся я.

— В самом деле? Откуда же? Вы же настоящий морской волк, овладевший искусством мореплавания, познавший корабельное дело!

— Суда — они как дамы, да будет вам известно. Я понимаю женщин: их податливость, мягкость почти восковую — а более всего их страстное желание отдавать, дарить…