Часы зла - Аллен Курцвейл

— Позвоните Эндрю, — хрипло прокаркал он через окошко. — Скажите, чтобы принес бутылку «Барсака» и те печенья, которые только что прислали.

Я передал это сообщение дворецкому, а затем стал допытываться об источниках столь необычайного повествования.

— Скажите, мистер Джессон, то, что я от вас сейчас услышал, — факты или выдумка? Мы с вами существуем в конце девятнадцатого века, который Дьюи называл «областью фантазии», или же в конце двадцатого, который исходя из того же принципа можно назвать «областью увековеченной памяти»?

Джессон пропустил этот мой вопрос мимо ушей.

— Проверьте, как идет запись, — буркнул он и, опустив козырек, скрылся из виду.

Я быстро проверил диктофон и, убедившись, что работает он нормально, вернулся в свое кресло. Затем отодвинул пальцем краешек занавески и увидел, что Джессон, склонившись над бумажным свитком, делает какие-то записи.

— Похоже, я здесь не единственный летописец, — заметил я.

Он нахмурился и сунул свиток за обитый бархатом валик.

— Просто решил записать несколько наблюдений. Вам бы они показались если не удручающими, то уж точно тенденциозными.

— Примерно то же самое вы говорили и о рае.

— Разве? — Он приподнял козырек, и я увидел на его лице усмешку. Однако пускаться в объяснения Джессон не стал.

Вошел Эндрю с подносом, на котором стояли бутылка, два бокала и большая красная жестяная коробка. Все это он передал нам через окошко.

Джессон открыл жестяную коробку и набросился на печенье.

— Когда-нибудь такие пробовали? — спросил он и облизнул губы, испачканные в сахарной пудре. И когда я сказал, что не пробовал, добавил: — Тогда вы должны, просто обязаны попробовать. Лично я считаю, они куда лучше традиционных итальянских сладостей. Мне посылает их мой друг, француз, из городка на границе Франции с Италией. По коробке в месяц.

Эта пустая болтовня переполнила чашу моего терпения.

— Мистер Джессон, ради всего святого, можете вы объяснить мне, что я здесь делаю? Для чего именно я вам понадобился? Вряд ли для того, чтобы записывать ваши истории и есть французское печенье! Вы и без меня провели блестящую работу по исследованию тайн и загадок этого шкафчика.

— Приятно слышать, особенно от вас. Но остались еще кое-какие пустоты.

— Какие еще пустоты?

— Съешьте печенье.

— Да не хочу я печенья. Я хочу…

Джессон прервал меня жестом руки.

— Почему вы показываете на куклу? — спросил я.

— Я вовсе не показываю на куклу, которой все же больше подходит название «манекен». Я пытаюсь привлечь ваше внимание к тому, что находится внизу, под ней. Вот взгляните.

— Но здесь ничего нет. Просто пустое отделение. О, так вы полагаете — там некогда что-то лежало, да?

— Да.

— И что же?

— Увы! — воскликнул Джессон. — Именно это мне и хотелось бы выяснить. Но прежде чем мы продолжим, позвольте мне выпить бокал вина.

Приблизился Эндрю с пробкой, которую Джессон обнюхал и, похоже, остался доволен. А потом, уже с полным бокалом, обратился ко мне:

— Позвольте мне догадаться, о чем вы хотели бы знать. — Он отпил глоток. — Прежде всего вы, разумеется, удивлены тем, каким образом мне удалось столь много узнать об этом шкафчике да еще подвести под все эти события историческую подоплеку. Второе: вам хотелось бы знать, зачем мне нужна ваша помощь. Третье: вас, несомненно, заинтриговало пустующее отделение. Ну что, я прав?

— Более или менее.

— Что ж, тогда начнем по порядку. — Джессон передал мне через окошко «Хроники инженера». — Большую часть сведений я почерпнул из этого источника. Чуть раньше, разглядывая эту книгу, вы, надеюсь, заметили, что в ней недостает титульного листа?

— Да. И никаких выходных данных.

— История издания этих «Хроник» до сих пор является для меня тайной. И разумеется, библиотекарь-профессионал, тем более работающий в справочном отделе, мог бы восполнить недостающие звенья, что весьма помогло бы нам в дальнейших исследованиях.

Я взглянул на корешок переплета.

— А что вам известно об этом Себастьяне Плюмо?

— Я так полагаю, это псевдоним. От «nom de plume», «человек пера». Обычная практика в те времена.

— В какие именно?

— Мой чисто любительский анализ позволил сделать вывод, что напечатана она в конце восемнадцатого века.

— И при этом вы исходили…

— Из пунктуации, бумаги, шрифта. К тому же в пользу моей версии говорит весьма характерная для тех времен вязь сдвоенных «ss» и «fs». Ну и еще обилие внутритекстовых ссылок.

— И вот это помогло? — осведомился я, держа книгу раскрытой на той странице, где обнаружил гравюру, которую я не заметил при первом беглом знакомстве с книгой на стремянке. А изображена была на этой гравюре точная копия деревянного застекленного шкафчика, где одно отделение оставалось пустым.

— Она лишний раз привлекла мое внимание к реальному предмету.

— Не понял?

— Именно эта гравюра заставила меня более пристально взглянуть на шкафчик.

— Здесь, на этой картинке, изображена точная копия вашего шкафчика, мистер Джессон. В том числе и пустующее отделение. И я не вижу причин полагать, что это отделение некогда было чем-то заполнено.

— А вы присмотритесь как следует.

— Кувшинчик, вернее, рисунок кувшинчика. Так, дальше. Раковина, рисунок раковины. Манекен, изображение манекена.

Джессон закатил глаза.

— Ради Бога! Вам следует быть внимательнее, если хотите уловить суть.

Взгляд мой так и метался, словно мячик для пинг-понга, от шкафчика к гравюре и обратно. И мне вспомнились детские картинки-загадки. Две с виду совершенно идентичные сцены из фермерской жизни под заголовком: «Чем отличается ферма мистера Банди?» Но я вовсе не ту суть хотел уловить, я хотел…

И вдруг меня осенило. Я понял, что имел в виду Джессон. Разница между двухмерным изображением шкафчика и реальным шкафчиком была совершенно ни при чем. Различие оказалось в самих этих шкафчиках. В реальном присутствовало то, что не попало на изображение.

— Гвоздь! — воскликнул я.

Джессон одобрительно щелкнул по бокалу:

— Браво! И наша задача состоит в том, чтобы узнать, чего здесь у нас недостает.

— Может, гвоздь добавили совсем недавно?

— Добавили? Да, это верно. Недавно? Вряд ли. Этот образчик металлоизделия пришел к нам из эпохи, где не было «оливера».

— А что такое «оливер»?

— Формовочный молоток, используемый в массовом производстве гвоздей. Взгляните на шляпку. Видите этот рисунок, напоминающий розу? Гвозди ручной работы с таким рисунком шляпки встречались после тысяча восемьсот пятидесятых крайне редко. Именно с середины девятнадцатого столетия рынок заполонили гвозди из высокопрочной стали.