Чудо - Юрий Арабов

Не закурив, главный редактор отложил рукопись и уставился тревожным взглядом в сидящего напротив него Николая.

– Значит, «крупномасштабный ступор опорно-двигательной системы...», – повторил он запомнившееся выражение, – ...как это дальше? «...с полной сенсорной депревацией, диэнцефальным синдромом и поражением центральной нервной системы...» Так?

Артемьев кивнул.

– А чем вызван этот «крупномасштабный сенсорный ступор»?

– А чем угодно, – подал голос Николай. – Нервным потрясением, физиологическим воздействием... Мало ли чем.

– А ты, оказывается, доктор! – с удовлетворением произнес главный. – Крупномасштабный сенсорный терапевт. Может, поясницу мне посмотришь? Третий день ломит.

– Я не доктор, – с трудом сдерживаясь, ответил Артемьев. – Диагноз я взял из медицинской энциклопедии. Чтобы хоть как-то оправдать увиденное.

– И дурак, – заметил главный, начиная закипать.

– А вы что, чуда хотите? – сорвался на крик Николай. – Я все сделал в этой статье, чтобы свести его к нулю! Свести к нулю последствия этого дикого... доисторического события! Нет, – добавил он с тоской, глядя в окно. – Такой маразм может случиться только в Гречанске!

– И дважды дурак. И трижды. Своим дилетантским диагнозом ты только подтверждаешь бабье «шу-шу-шу». «Если уж в областной газете прописали, то значит было! Было, бабоньки, было! Ой-ё-ёй! Полный сенсорный ступор и еще с глубоким синдромом!».

Голос главного начал звучать с каким-то подвывом, по-видимому, бабьи сплетни он представлял себе только подобным зоологическим образом.

– А что вы предлагаете, написать про чудо?

– Послушай, Артемьев... Между нами, девочками... – Альберт Витальевич понизил голос до интимного шепота. – Здесь нас все равно никто не слышит, поэтому скажу начистоту. Русский человек – это зверь!

Николай тускло взглянул на шефа и решил не перебивать, потому что понял, – Альберт говорит о сокровенном, выстраданном, о том, о чем можно сказать только близкому другу. Но вся штука заключалась в том, что друзьями они никогда не были.

– ... но в каком смысле – зверь? Не в смысле кровожадности, а в том, что живет стадом, табуном. Кто-то один скажет или сделает, и все стадо подхватит. Мы, интеллигенты, привыкшие думать о себе как о единице, здесь лишние. И в этом смысле стадо нужно держать в клетке. Оно – угроза всему остальному миру. И мне кажется там, наверху... – он указал пальцем в потолок, – ...начинают это понимать.

– Славно, – саркастически пробормотал Николай. – Очень славно... Вы ведь партийный?

– Не перебивай! – прикрикнул на него Альберт Витальевич. – Я ведь дочитал твою дрянную статью до конца, и ты дай мне договорить!

– Дам. Вы только не волнуйтесь!

– Поскольку здесь все глядят друг другу в рот, все следят друг за другом, оговаривают и судачат, задача вожака: умиротворить зверя. Убаюкать, ублажить, убедить его, что все в порядке, что он живет лучше всех. И есть одно лишь чудо в его жизни – материально-технический прогресс. Я предлагаю тебе единственно возможное. Разоблачить увиденное в Гречанске целиком и полностью. С естественнонаучных материалистических позиций. В век атомной энергии, телевидения и радио нет сенсорного ступора. Не было никакой депревации. И не могло быть. А на нет – суда нет.

– Но вы же сами сейчас сказали... Разоблачить увиденное, – пробормотал Николай, морща лоб. – Значит, признаете, что оно, это увиденное, – есть. Его можно попробовать, ощутить... Как же можно разоблачать то, что есть?

– Можно. Если поставить перед собой именно эту благородную задачу.

– Я так не думаю, – медленно произнес Николай. – Вся ответственность за зверя лежит на том, кто держит его в клетке. Любой за железными прутьями озвереет. Посади в клетку француза, дай ему баланды, надень тяжелый ошейник, и он, этот цивилизованный француз, поклонник Рембо и Ренуара, читающий за кофе «Пари матч» и моющийся два раза в день, покроется волосами, станет перестукиваться с соседями, будет мочиться в угол, пускать слюни и завоет, завоет, как серый волк... Сука вы после этого, Альберт Витальевич!

– Я? – слегка опешил главный.

– Вы. И такие, как вы. Феодалы. Вам бы молиться на стадо, с которого вы стрижете шерсть, ибо за счет него вы существуете. Так нет, вы его еще и презираете, это стадо. Унижаете вечно! Даете понять полузверю: «Ты – зверь, и сиди тихо!» Приоткройте клетку! Воли... Воли дайте! – внезапно заорал он. – Волю дайте, суки! Или мы вам всем головы посшибаем!..

Сверху посыпалась штукатурка. Испугались оба. И тот, кто сидел за столом, и тот, кто по-театральному ввел сам себя в раж.

– Дурак ты, Артемьев, – сказал главный тихо. – И без стетоскопа видно всю твою дурь.

Он протянул ему рукопись.

– Мы оба понимаем, о чем говорим. Или переделывай в корне свою писульку и чтоб в конце дня она лежала передо мной в надлежащем виде. Или...

– Я подумаю, – пообещал Николай, успокаиваясь и сгребая свои листы в охапку.

Вдруг порывисто подошел к письменному столу, за которым сидел Альберт Витальевич. Тот инстинктивно втянул голову в плечи, потому что ему показалось, что Николай сейчас начнет его бить. Но Артемьев вместо этого оттянул на себя портрет Хрущева и заглянул...

Вопреки ожиданиям, второго портрета не было. Вместо него он заметил инвентарный номер «665» и паутину, которую уже успел свить ловкий паук.