Дочь пекаря - Сара Маккой

– Да, конечно, идите и ищите, что вам надо, – сказал папа.

Двое отправились наверх, бухая сапогами по старым половицам. Двое остались в кухне.

Мама шумно вздохнула.

– Мой корсет лежит на виду, – прошептала она.

Элси закатила глаза. Гейзель пишет, что эсэсовцы дарят ей кружевные лифчики, так что солдаты наверняка видали галантерею и посексуальнее.

– Очень им нужно смотреть на твое застиранное белье, мам.

– Цыц, – оборвал папа.

Элси отодвинула чашку от края стола и скрестила руки. Мама стиснула сорочку на груди. Один солдат прокашлялся и вышел поискать снаружи. Другой обошел кухню, остановился у печи и повернулся к папе.

– Ваши лебкухен – мои любимые. Вы их прямо сейчас не печете?

– На Рождество мы не работаем.

Солдат кивнул.

– А тогда печь почему теплая? – Он потрогал заслонку.

Сердце Элси загрохотало, как грузовик. Мышцы свело.

– Кирпичная печка за ночь не остывает. – Папа зевнул и почесал шею.

Солдат подхватил зевок, снял фуражку и вытер лоб. В свете лампы Элси увидела, что он совсем мальчишка. Пятнадцать, не больше.

– Вот. – Папа откинул полотенце с подноса – там лежали ломаные имбирные пряники. – Бери сколько хочешь. Они некрасивые, но вкусные.

– Спасибо, герр Шмидт. – Поколебавшись долю секунды, он подошел к папе и набил печеньем карман. Но тут как раз вернулись его товарищи.

– Чисто, – сказал штандартенфюрер. – Пошли дальше. Gutenacht[15].

Солдаты вышли, а мальчик немного задержался.

– С Рождеством, – сказал он. Глаза у него блестели от юности и недосыпа.

– Счастливого Рождества вам и вашей семье, – сказал папа.

Солдатик неловко усмехнулся и побежал за своими.

Папа запер за ними дверь.

– Ну это ж надо? – Мама побарабанила пальцами по столу. – Еврей сбежал! На самое Рождество Спасителя. Невероятно.

Стены заплясали у Элси перед глазами. Она глотнула чуть теплого, слабого, горьковатого отвара. На дне блеснуло кольцо. Она поставила чашку рядом с горшком, в котором, накрытое полотенцем, поднималось кислое, жирное тесто для рождественского пирога. Утром папа испечет его на завтрак. Хоть бы родители поскорее улеглись. Тогда можно будет выставить этого ребенка.

– Я открывала дверь. – Мама взялась за дверную цепочку. – Из-за карпа. – Она, склонив голову набок, повернулась к Элси.

– Пошли спать, – позвал с лестницы отец.

У Элси закоченели пальцы.

– Мне было холодно.

Шаги отца протопали выше, выше и выше.

Некоторое время Элси и мама смотрели друг на друга. По груди Элси пробежала тонкая струйка пота. – Прости, – сказала она как можно спокойнее.

Мама приоткрыла дверь, снова накинула цепочку и оглядела кухню.

– Ты устала, – подытожила она.

Ледяной ветер раздул ее ночную рубашку, и она обхватила себя руками.

– Допивай чай и иди в постель.

У лестницы она еще раз остановилась и огляделась, потом начала медленно подниматься.

Только теперь у Элси задрожали руки. Она вылила чай и достала кольцо. Не зная, куда его положить, надела на палец. Дом затих. Ей хотелось, чтобы там, в печи, ничего не было, кроме золы и головешек. Хотелось забраться под одеяло и притвориться, что вся эта ночь – не более чем приснившийся кошмар.

В кухонном окошке отражалась измученная седая старуха. Элси оглянулась. Старуха тоже. Тогда Элси узнала себя, вздохнула и запустила руку в волосы. Гестапо скоро найдет его и отправит обратно. Элси представила этого тощего, несчастного ребенка в концлагере, и ее передернуло. Но если его найдут в пекарне, семья потеряет все. У нее закружилась голова, и она ухватилась за печную заслонку. Зря она впустила мальчика. Надо было захлопнуть дверь, и все дела. Она не захлопнула. Что теперь?

Элси осторожно открыла заслонку. Из черноты, как луна из-за тучи, выглянуло бледное лицо.

– Как тебя зовут? – спросила Элси.

– Тобиас, – прошептал он.

– Иди ко мне. – И она протянула руки.