Цена нелюбви - Лайонел Шрайвер

— Ты думала, что не хотела, — сказал Кевин. — Ты передумала.

— Я думала, что необходима перемена, — сказала я. — Однако никто не жаждет перемен к худшему.

Кевин явно почувствовал себя победителем. Годами он пытался вывести меня из себя. Я оставалась

невозмутимой. Представление эмоций фактами — как оно и есть — слабая оборона.

— Материнство оказалось труднее, чем я ожидала, — пояснила я. — Я привыкла к аэропортам, морским видам, музеям. И вдруг я оказалась взаперти в одних и тех же комнатах. С «Лего».

Он улыбнулся. Уголки губ безжизненно приподнялись, словно их потянули крючками.

— Но я сменил направление, чтобы ты не скучала.

— Я думала, что придется вытирать рвоту, печь печенье на Рождество. Я не ожидала... — Кевин с вызовом посмотрел на меня. — Я никак не ожидала, что просто формирование привязанности к тебе, — я попыталась сформулировать это как можно дипломатичнее, — будет такой тяжелой работой. — Я вздохнули. — Я думала, что это приходит без принуждения.

— Без принуждения! — язвительно ухмыльнулся Кевин. — Просыпаться каждое утро — это не бывает без принуждения.

— Теперь нет, — печально согласилась я. Повседневный опыт Кевина сошелся с моим. Время сползло с меня, как линялая шкура.

— Тебе никогда не приходило в голову, что, может быть, я не хотел тебя? — лукаво спросил Кевин.

— Никакие другие родители тебе все равно не понравились бы больше. Чем бы они ни зарабатывали на жизнь, ты считал бы это глупым.

— Путеводители для желающих прокатиться по дешевке? Поиски очередного забора для рекламы «джипа-чероки»? По- моему, глупее не бывает.

— Вот видишь? — взорвалась я. — Скажи честно, Кевин, а ты сам себя хочешь? Если есть на свете справедливость, то однажды ты проснешься и увидишь в колыбели рядом со своей кроватью себя самого

Он не отшатнулся, не разразился упреками или бранью, он просто обмяк. Такая реакция более характерна для стариков, чем для детей: глаза стекленеют, мышцы расслабляются. Апатия, настолько абсолютная, словно в нее можно провалиться, как в дыру.

Ты думаешь, что я подло поступила с ним, и потому он ушел в себя. Я так не думаю. Я думаю, он жаждет моей несправедливости. Так некоторые щиплют себя, дабы убедиться, что не спят. И обмяк Кевин от разочарования, что вот я наконец равнодушно обронила несколько обидных замечаний, а он ничего не почувствовал. Кроме того, пожалуй, главной причиной был образ «проснешься рядом с самим собой», поскольку именно это с ним и происходит, и именно поэтому каждое утро дается ему так дорого. Франклин, я никогда не встречала никого — а ведь мы действительно встречаемся со своими собственными детьми, — кто считал бы свое существование бременем или оскорблением. Если ты полагал, что грубым обращением с нашим сыном я понижаю его самооценку, подумай-ка еще раз. То же самое угрюмое выражение я видела в его глазах, когда ему был всего один год. Если на то пошло, он очень высокого мнения о себе, особенно с тех пор, как стал знаменитостью. Существует огромная разница между нелюбовью к себе и просто нежеланием находиться здесь.

При расставании я бросила ему кость:

— Я очень упорно сражалась за то, чтобы дать тебе свою фамилию.

— Да, ну, я оправдал твои хлопоты. Благодаря мне теперь вся страна знает, как правильно писать ее.

Ты знал, что американцы таращатся на беременных женщин? При низкой рождаемости «первого мира»

беременность — новинка, и в дни, когда груди и попы можно увидеть в любом газетном киоске, настоящая порнография — представление назойливо интимных образов разведенных бедер, недержания и скользящей пуповины. По мере того как разбухал мой живот, я смотрела на Пятую авеню и недоверчиво отмечала: «Каждый из этих людей появился из женского влагалища». Естественно, чтобы пояснить свою точку зрения, я мысленно использовала более грубое слово. Как и предназначение грудей, это один из тех вопиющих фактов, которые мы не замечаем.

Когда-то на меня оглядывались из-за короткой юбки, и мимолетные взгляды незнакомцев в магазинах начали действовать мне на нервы. Кроме интереса и восторга я замечала в их лицах дрожь отвращения.

Ты думаешь, что я преувеличиваю. Ни в коей мере. Ты когда-нибудь замечал, сколько фильмов изображают беременность паразитированием, тайной колонизацией? «Ребенок Розмари» был только началом. В «Чужом» отвратительный космический Пришелец выдирается из живота Джона Херта. В «Мутантах» женщина рожает двухфутовую личинку. Позже пучеглазые космические пришельцы, с кровью вырывающиеся из человеческих тел, стали сквозной темой «Секретных материалов». В ужастиках и фантастических фильмах тело хозяина поглощается или арендуется, низводится до скорлупы, чтобы кошмарное существо Смогло выжить в его оболочке.

Прости, но не я создавала эти кинофильмы, и любая женщина Со сгнившими зубами, истонченными костями и растянувшейся Кожей знает уничижительную цену девятимесячного вынашивания нахлебника. Документальные фильмы о самке лосося, борющейся с течением, чтобы отложить икринки и погибнуть — подернутые пленкой глаза, опадающая чешуя, — приводят меня в ярость. Все то время, что я была беременна Кевином, я боролась с самой идеей Кевина, с убеждением, что я понизила себя в должности, превратилась из водителя в автомобиль, из домовладелицы в дом.

Физически мое существование оказалось более легким, чем я ожидала. Самым большим оскорблением первого триместра была намечающаяся рыхлая полнота, которую легко было списать на любовь к батончикам «Марс». Мое лицо округлилось, смягчив острые углы, стало выглядеть моложе, как у девушки, но казалось мне глуповатым.

Не знаю, почему я так долго не замечала твоей уверенности в том, что ребенок будет носить твою фамилию, и даже на имени мы с тобой не сходились. Ты предлагал Леонарда или Питера. Когда я противопоставляла Энджина, или Карапета, или Селима, в честь моего дедушки по отцовской линии, на твоем лице появлялось то терпеливое выражение, с каким я рассматривала кукол «Детишки Капустная грядка», которых мне подсовывали дочки Брайана. Наконец ты сказал:

— Ты же не всерьез предлагаешь назвать моего сына Гарабет Пласкетт?

— Н-н-нет, — сказала я. — Карапет Качадурян. Так звучит лучше.

— Это звучит как ребенок, не имеющий ко мне никакого отношения.

— Забавно, но я точно так же воспринимаю Питера Пласкетта.

Мы сидели в «Бич-Хаус», очаровательном маленьком баре за углом, на Бич-стрит, боюсь, уже не существующем. Я пила апельсиновый сок, хотя там подавали чили в очень маленьких мисочках.

Ты побарабанил пальцами по столешнице.

— Можем мы хотя бы исключить Пласкетт-Качадурян? Потому что, как только американцы иностранного происхождения начинают заключать браки, фамилии отпрысков становятся слишком длинными. И поскольку кто-то все равно проиграет, проще всего придерживаться традиции.