Дорога в декабре - Захар Прилепин

Саша сделал твердый шаг и приник к глазку.

С той стороны двери стоял Негатив, молодой, семнадцати лет, парень из местного отделения «Союза созидающих».

— Привет… — сказал он, едва Саша приник к глазку.

— Ты один? — глухо спросил Саша.

— Один.

Саша открыл дверь, Негатив вошел и пожал ему руку, как обычно, глядя куда-то в сторону и вверх, словно выискивая или разглядывая что-то — на этот раз, по всей видимости, лампу на потолке, на которой он брезгливо остановился взглядом.

— Надо свет выключать в прихожей, — сказал он хмуро. — А то видно, что в глазок смотришь.

Негатив был на пять лет моложе Сашки, но разница эта почти стерлась, может, оттого, что выросший в интернате Негатив был разумен и жесток в поведении, не по годам крепок, хоть и невысок.

Передний зуб его был обломан, и это придавало еще больше суровости и без того неприветливому, с низким лбом и широко расставленными глазами лицу Негатива.

Негативом его прозвали за вечное недовольство всем и вся. Нет, он был не брюзгой, но, скорей, упрямцем, со своими однозначными представлениями о жизни. Недовольство его было не по-мальчишески мрачным, молчаливым, и порой могло показаться равнодушием, таковым не являясь.

Еще он не улыбался и тем более не смеялся. Почти никогда. Очень редко.

— Ты откуда знаешь, что я дома? — спросил Саша.

— Ниоткуда, просто зашел.

— Как дела у вас? — сразу отправившись на кухню, громко спросил Саша.

— Ну, вы там натворили в Москве, — не стал отвечать на заданный вопрос Негатив. — Надо было тоже съездить. Красиво. Ты видел себя по ящику?

— Себя? — Саша выключил раздраженно подрагивающий чайник, обернулся к разувшемуся и вошедшему на кухню Негативу.

— Не видел? Сначала ты там в первой колонне засветился, и кто-то из вас мента охерачивает палкой, потом все куда-то бегут, витрины крушат, на земле валяется мент, а ты прыгаешь ему на фуражку. Отличный кадр. А что на фуражку, я думаю? Прыгнул бы ему на голову? А?

Сашу передернуло. Это не очень приятно, когда несколько тысяч, быть может, сотен тысяч людей наблюдало твои… забавы…

— И что… меня там хорошо видно? — тихо спросил Саша, отчего-то немного осипнув.

— Так, не очень… Но я узнал… Курить можно?

Саша некоторое время смотрел на Негатива.

— Кури. И мне…

— Тут, короче, друзья твои приехали, — продолжил Негатив, затянувшись.

— Какие еще друзья? — Саша тоже прикурил и опять вперился в Негатива.

— Веня московский и Рогов из Сибири.

Сашу опять передернуло, правда, на этот раз полегче.

— А они-то по кой черт?

— Говорят, что в Москве сейчас все шхерятся, по нашим хатам обыски идут. Веня, он вообще бездомный, ему жить негде, а Рогов сказал, что на поезде ехать в его Сибирь стрёмно — паспорт все-таки надо показывать, когда билет покупаешь, а на электричках… сам пойми: озвереешь, пока доедешь. Поэтому они к нам, — Негатив глубоко затянулся, выпустил дым, проследил его путь глазами, — к нам приехали. А чего ты так всполошился?

— Ко мне мусора уже два раза приходили.

— Ты их не пустил?

— Нет, меня не было. Они к матери приходили.

— И ко мне, — сказал Негатив.

— И чего?

— Я им не открыл. Они постучали два часа и ушли.

— А ты в это время сидел, пришипившись.

— Не, мы с ними душевно общались через дверь. Обещали, что меня выебут и высушат.

Саша посмотрел на Негатива и в который раз оценил его крепкое, прозрачное, не показное мужество. Негатив действительно не боялся быть избитым, и даже избитым жестоко, и вовсе равнодушно относился к угрозам. Его несколько раз от души лупили дубинками за нанесение черной краской на стены здания администрации наглых надписей вроде «Губернатор, сдохни!», и за то, что он влепил этому самому губернатору в лицо торт. Около полугода назад Негатива взяли под стражу и в течение двух дней из него конкретно выбивали показания на товарищей — за неделю до этого местное отделение «Союза…» бутылками с зажигательной смесью подожгло офис сайентологов: любых сектантов пацаны не любили. На пожар вовремя подоспело «01», но скандал получился немалый. После двухдневных пыток Негатива отпустили. Полтора месяца ему помогал есть, одеваться, завязывать шнурки младший брат, Позик, — полная противоположность Негативу — разбитной одиннадцатилетний малец, с вечной улыбкой на наглой роже, самый младший из местных «союзников»…

Ну да, они называли себя «союзники». Это поначалу бессмысленное слово обрело со временем плоть, и звучание, и значение.

Впрочем, с нелегкой руки журналистов их часто называли «эсэсовцы» — по первым двум буквам наименования партии, а порой, когда хотели унизить или указать на молодой возраст пацанов, состоящих в «Союзе созидающих», — «отсосы».

Негатив никого не выдал из «союзников», и себя в том числе. Он ведь тоже бутылки кидал. Хотя не он один, конечно.

— Но дверь менты не стали ломать? — спросил Саша, глядя на отбитый в какой-то глупой драке верхний зуб Негатива.

— Не стали.

— А чего не открыл?

Негатив раздраженно посмотрел на Сашу.

— Тебя ничем не вдарили в Москве, нет? Я же тебе сказал, Веня и Рогов у меня. Сначала лежали под диваном. Потом Веню мы скрутили в ковер, в угол поставили, а Рогов в шкаф влез… Короче, веселились все два часа…

Саша быстро выпил чай.

Вроде есть хотел. Расхотелось.

— Они где? — спросил.

— В кафе напротив сидят. Одну чашку кофе на двоих пьют. Пошли?

Саша прихватил денег из заначки, кусок сыра, лучку деревенского, хлеб и банку консервов, хотел было вернуться, чтобы написать несколько слов матери, — и махнул рукой. Еще раз написать, что «все нормально»? Куда уж нормальней.

— Ага, вот они! — Саша вдруг понял, что очень рад видеть и Веню, шмыгающего еще не поджившим носом, и подтянутого Лешку. Обнял и того и другого.

Теперь надо было что-то делать, куда-то вести пацанов.

Звонить по знакомым из дома Саша не решился — телефон прослушивался, по этой причине он в свое время пропалил одну партийную акцию.

И знакомых-то у него не было таких, чтобы завалиться ночевать втроем.

«И даже одному», — вдруг подумал Саша удивленно, но безо всякой грусти.

Так сложилось в последние годы, что круг Сашиного общения ограничился партийцами. Не то чтоб на иные дружбы не хватало времени, хотя, да, не хватало, но главное — что это было уже не нужно, незачем, неинтересно.

Идти на квартиры к местным «союзникам» тоже не стоило — по ясным причинам: туда могли нагрянуть люди в штатском.