Да будем мы прощены - Э. М. Хомс

– Да, если можно.

Я беру Тесси на поводок и прошу Мадлен ее подержать. Эскортирую в дом социальную работницу и ее толстую папку.

– Так мальчик уже живет здесь? – спрашивает она.

– С весны, – отвечаю я. – По просьбе его тетки.

– Где он спит? – хочет знать женщина.

Я ее веду в комнату Нейта и показываю двухэтажную койку – Рикардо на нижней с мягкими игрушками-зверушками.

– Он любит животных, – говорю я, показывая ей лягушку и черепаху.

– Как он добирается до школы?

– Он и Эшли, моя племянница, вместе ходят туда пешком.

– Вы прошли курсы для приемных родителей по обучению детей?

– Еще нет. Я записался на те, что начинаются примерно через месяц – на раньше не было мест.

– Вы подумали о том, какое влияние окажет приемный ребенок на вашу семью?

– Да, – отвечаю я. – Семья в полном восторге. Это изначально была идея детей.

– Ваш подход к дисциплине?

– Твердый, но гибкий.

– Я вижу, ваши родители живут с вами.

Я киваю, но ничего больше не говорю.

– А что это за строение во дворе?

– Временное, – отвечаю я. – Праздновали приход осени.

– Мальчику там спать нельзя, – говорит она твердо.

– Естественно, нельзя, – соглашаюсь я и киваю.

– В вашем заявлении говорилось об одной кошке? – спрашивает женщина, когда мимо пробегают две.

– У нее родились котята, – отвечаю я, ведя ее дальше для осмотра дома.

– Сколько детей живут в доме?

– Трое.

– Ты не забывай наших коричневых деток! – кричит Мадлен. – Всего пятеро.

При упоминании «коричневых деток» социальный работник заметно ощетинивается.

– Это двойняшки! – кричит Сай, перекрывая комментатора турнира по гольфу.

– Эти детки – куклы из Южной Африки, – объясняю я. – Куклы для пожилых людей полезны. Они их считают настоящими детьми.

Социальный работник кивает без всякого интереса.

– Если вас утвердят, вам будут платить за предоставление жилья и за уход, вы получите пособие на одежду. Можно запрашивать деньги на специальные цели, например, на программы послешкольного обучения, дополнительные занятия, зимнюю куртку и одежду для посещения религиозных мероприятий. Но при существующих ограничениях бюджета просить не имеет смысла. Чтобы не было даже видимости эксплуатации детского труда, прошу вас не поручать ребенку готовку, уборку и вообще что бы то ни было, что может быть сочтено работой по найму.

Она дает мне подписать какие-то бумаги и уезжает.

– Надеюсь, ты не наймешь эту женщину здесь работать, – говорит Мадлен. – Нам с Тесси показалось, что она строит из себя.

Звонок Аманды застает меня в «Эй-энд-пи». Я оглядываюсь, думая, не здесь ли она, наблюдает за мной из-за караваев хлеба или выглядывает из-за горки навелинов. Я часто здесь бываю, потому что продуктов нам теперь нужно больше, чем раньше, и аппетиты хороши и у молодых, и у старых.

– Где ты?

Она не хочет отвечать.

– Как ты?

– Нормально. А ты?

От неожиданности ее звонка я чувствую, что меня застали врасплох, столкнули нос к носу.

– Хорошо, – отвечаю я. – Смешно, но я сейчас как раз в «Эй-энд-пи». Тут поменяли интерьер, сделали новый проход, как извилистая сельская дорога. Чтобы шопинг был отдыхом, более естественным действием.

Долгая пауза.

– А еще что? – спрашивает она.

– Я закончил книгу. – Немного о себе, умалчивая об ударе молнии. – Твои родители в отличной форме, дети в школе. А ты что делаешь?

– Трудно сказать.

Я чувствую, как во мне растет раздражение. Ее непроницаемость, которая меня к ней тянула, вот эта невозможность узнать, что она на самом деле думает, теперь злит.

– Можно задать тебе вопрос? – спрашиваю я и делаю паузу. – Когда «случится», хочешь ли ты об этом знать?

– Нет, – отвечает она уверенно. – Совсем не хочу. Мне нравится не знать, просто воображать. А знание может что-то изменить, и мне придется делать что-нибудь другое. Не хочу быть обремененной.

– Хорошо, – говорю. – Тогда сделай мне одолжение…

– Какое?

– Не звони больше по этому телефону. – Я перевожу дыхание. – Это все как-то не про тебя, Аманда. Не похоже на тебя оставить родителей с совершенно чужим человеком, как сдают пальто в гардероб, а потом только проверять, словно хочешь удостоверяться, что все там, где ты оставила.

Я слышу шелест бумаги.

– Еще пара моментов, – говорит она, полностью игнорируя все мной сказанное. – Мои родители каждый год ездят в Вест-Пойнт на игру команд армии и флота. У них сезонные билеты. Они тебе говорили?

– Нет, даже не заикнулись.

– И у них двадцать пятого сентября будет годовщина. Сорок пять лет.

Пока она говорит, я перехожу в молочный отдел и нагружаю тележку: нежирное молоко для Рикардо, молоко без лактозы для Сая, соевое для Эшли и растворимый «Максвелл-хаус мокка» с перечной мятой и молоком для Мадлен – она этот напиток называет своим наркотиком. Я хожу вдоль проходов, набирая хлеб, крекеры, бумажные полотенца, а тем временем Аманда продолжает сообщать мне подробности насчет того, что нужно прочистить трубу в доме и проверить, чтобы были подняты штормовые окна. Она выгружает информацию, и каждый бит кружится как осенний лист, в нисходящем потоке опускаясь на землю. Еще через несколько минут я говорю:

– Аманда, перестань. Тебе больше не нужно обо всем этом волноваться. Это не важно – да все это вообще не важно, обыденность.

– Из этой обыденности жизнь состоит, – отвечает она. – Я все это записала и смогу передать.

– Есть инструкции, так что ничего передавать не нужно. Мне пора ехать, – говорю я, готовясь повесить трубку. – Ну, береги себя.

В машине по дороге домой меня наполняет неодолимый ужас – а не перегнул ли я палку? Не захочет ли она отомстить? Я представляю себе, как Аманда прокрадывается среди ночи в дом и уводит родителей вниз по лестнице, забирает их снова себе. Представляю, как стараюсь опередить ее – всех собираю и ухожу в подполье, как в какой-нибудь программе защиты свидетелей. Сай и Мадлен теперь мои, они нужны мне, они нужны детям. Я не могу себе позволить их потерять.

Сай говорит, что ему нужна моя помощь.

– Надо съездить тут недалеко – в старый дом. Я там кое-что оставил.

– Не вопрос. Скажем мистеру Гао, и он нам привезет.

– Нет, надо поехать нам с тобой, вдвоем, сегодня. И лопату взять.