Маленькие дети - Том Перротта

Ронни не проявлял никакого энтузиазма.

— Ну хорошо, — поморщился он, — а если попробовать так: «Бывший заключенный, страдающий излишним весом и облысением. Грызет ногти, дымит как паровоз, любит детское порно и уютные, тихие вечера перед телевизором»?

— Это не смешно.

— А я и не шучу.

— Послушай, Ронни, у нас ничего не получится, если ты будешь к этому так относиться. Во всем надо стараться найти что-нибудь хорошее.

— Хорошее? Что ж ты сразу не сказала? Ну, давай попробуем… У меня нет работы, нет друзей, и меня все ненавидят. Вот, по-моему, вспомнил все хорошее.

— У тебя есть друзья, — возразила Мэй и тут же пожалела об этом.

— Да? Это кто же?

Она немного подумала.

— Ну… например, Эдди Колонна.

— Это было в десятом классе, мама. Если мы с Эдди встретимся сейчас, он, возможно, плюнет мне в лицо.

— Но у тебя же, наверное, были друзья в… в… — Мэй замолчала. Ей до сих пор с трудом давалось слово «тюрьма». — Ты же провел там три года.

— О да! — охотно согласился Ронни. — И там меня все просто обожали.

— Доктор Линтон хорошо к тебе относилась, — продолжала настаивать Мэй, не понимая, зачем она это делает. Ведь ясно, что в результате они оба только еще больше расстроятся.

— Ей платили за то, чтобы она хорошо ко мне относилась. Не думаю, что она продолжала бы со мной цацкаться, если бы штат перестал высылать ей чеки.

— А помнишь, она говорила, что ты очень умный?

— Ага, и еще — что я очень хитрый и что меня ни в коем случае нельзя подпускать близко к детям.

— Еще я знаю, что ты нравишься Берте. — Конечно, это не совсем соответствовало истине, но уступать Мэй не хотела. — Она недавно так мне и сказала.

— Ну ты меня утешила! Очень лестно иметь старую злобную пьянчужку в числе своих друзей.

— Берта моя лучшая подруга, и я не хочу, чтобы ты так о ней говорил!

— А знаешь, почему она так тебя любит, мама? — Мэй боялась, когда он смотрел на нее вот таким немигающим безжалостным взглядом, словно видел насквозь вплоть до самого темного, спрятанного на дне души. — Ты никогда об этом не задумывалась?

— Не надо. Пожалуйста, не надо, — жалобно попросила она.

Ронни шумно вздохнул и зарылся лицом в ладони. Потом он выпрямился и смиренно улыбнулся, видимо решив опять стать хорошим сыном.

— Прости, мама. Я понимаю, что ты хочешь помочь. Просто иногда от этого только хуже.

У Мэй не хватало духу винить его за отсутствие энтузиазма. Конечно, мальчику сейчас приходится нелегко. Даже родная сестра отказывается разговаривать с ним, а уж тем более подпускать к своим детям. Еще хуже то, что он никак не может устроиться на работу: даже разносчиком пиццы, даже сборщиком мусора. Во всех агентствах обязательно спрашивают о судимостях. Если скажешь правду — никто тебя не возьмет, а если соврешь — будут неприятности с полицией. А еще эти листовки с его фотографией, в которых написана гадкая ложь о том, что Ронни якобы виновен в исчезновении той бедной девочки пять лет назад. Ведь полиция — и один раз даже ФБР! — занималась этим и три раза вызывала его на допросы, и ничего. Если бы он был замешан, уж наверное, они бы арестовали его, так ведь?

— Вот взгляни, — Мэй раскрыла страницу объявлений в местной «Веллингтон реджистер», — здесь целых две колонки писем от одиноких женщин, которые хотят с кем-нибудь познакомиться, и всего несколько от мужчин. Шансы в твою пользу.

Ронни прикурил сигарету и посмотрел на нее так, словно она была каким-то нелепым существом с другой планеты. Он умел это, даже когда еще ходил в школу.

— Не смотри на меня так, — потребовала Мэй. — Почему бы одной из этих женщин и не согласиться встретиться с хорошим человеком?

— Я не хороший человек. Я — подонок.

— Ты совершил скверный поступок, — признала Мэй, — но это еще не значит, что ты плохой человек.

— У меня психосексуальное нарушение, мама.

— Тебе уже лучше, — возразила Мэй. — Иначе они бы тебя не выпустили.

— Они меня выпустили, потому что кончился срок.

Ронни зажег новую сигарету и затянулся, жадно, как ребенок, сосущий лимонад через соломинку. Мэй вдруг испугалась, чувствуя, что, кажется, приближается очередной приступ астмы. Ингалятор остался в спальне наверху, на тумбочке, рядом со стаканом для протезов. Надо было захватить его с собой.

— Если ты найдешь себе подружку… — Она замолчала, чтобы с трудом перевести дыхание. — …примерно своего возраста, у тебя, может, больше не будет плохих позывов.

— Я не хочу подружку своего возраста, — возразил Ронни. — В том-то и беда.

— Вот послушай. — Мэй выбрала первое попавшееся объявление. Даже надев очки, она с трудом разбирала мелкий шрифт. — «Разведенная белая женщина, тридцати трех лет. Красивые зеленые глаза. Добрая. Мечтает о дружбе или чем-то большем с некурящим мужчиной…» Тьфу, бог с ней. А как тебе вот это: «Сорок с небольшим лет, привлекательная, с пышными формами. Любит латиноамериканские танцы, фильм „Все любят кролика Реймонда“ и длинные, спокойные воскресные дни»?

— «С пышными формами», — усмехнулся Ронни, — означает, что в ней центнера полтора весу. В тюрьме она бы имела успех среди черных.

— Ну и что, что полтора центнера? Может, она очень хороший человек? Может, она будет благодарна мужчине, который даст ей шанс и не станет попрекать лишним весом? И согласится закрыть глаза и на некоторые его недостатки.