Звезда Козодоя - Миядзава Кэндзи

Сэйсаку совсем робел. Солнце уже садилось, в животе урчало от голода, а облака были так похожи на клецки-данго,[20]что он, не думая, выпалил:

— Приветствую вас! Чудный выдался вечер! Сейчас небо покроется серебряной мукой! Извините, это все.

Однако его приветствие так пришлось по душе художнику, что тот даже в ладоши захлопал и подпрыгнул от удовольствия:

— Парень, пойдем со мной. Пойдем в лес. Я ведь пришел сюда в гости — к Господину дубового леса. Покажу тебе кое-что интересное.

Художник вдруг посерьезнел, закинул за спину грязный этюдник, заляпанный красной и белой краской, и быстро шмыгнул в лес. Сэйсаку побежал за ним, размахивая руками — мотыгу-то он на поле оставил.

В лесу царил голубой сумрак и пахло коричником. Молодой дубок приподнял один корень-ногу, будто собирался пуститься в пляс, но, увидев людей, удивился, застеснялся, и принялся поглаживать колено, искоса наблюдая за проходящими. Когда мимо проследовал Сэйсаку, дубок рассмеялся. Сэйсаку не понял, чего это он, и молча пошел дальше.

На художника деревья смотрели вполне дружелюбно, но при виде Сэйсаку корчили мерзкие рожи.

Один чопорный дуб даже вытянул ногу и подставил ему подножку, но мальчик не растерялся и — «Оп-ля!» — перепрыгнул через корень.

— Что там такое? — спросил художник, слегка обернувшись, и снова зашагал вперед.

Тут налетел ветер, и все дубы неприятно зашелестели, зашептали на своем языке, пугая Сэйсаку:

Сэра-сэра-сэра, Сэйсаку, сэра-сэра-сэра-ба.

А Сэйсаку разинул рот, скривил его набок и громко ответил:

Хэра-хэра-хэра, Сэйсаку, хэра-хэра-хэра, баба.

Тут дубы испугались и замолкли. Художник снова заливисто рассмеялся. Пройдя через строй деревьев, они подошли к Господину дубового леса.

У Царь-дуба было не менее девятнадцати рук и одна толстенная нога. Вокруг него толпились подданные — крепкие и очень серьезные дубы.

Художник бросил этюдник на землю. Царь-дуб выпрямил согнутую спину и хрипло проговорил.

— С возвращением! Мы ждали тебя. А это что, наш новый гость? Знаешь, этот человек здесь не к месту. Ведь за ним немало грехов числится. Девяносто восемь преступлений.

Сэйсаку рассердился и закричал.

— Врешь ты все! Про грехи мои врешь! Я — честный человек. Я чист!

Царь-дуб сердито выпятил грудь.

— У нас есть улики! Все записано с точностью! Девяносто восемь искалеченных ног со следами твоего поганого топора до сих пор гниют в нашем лесу!

— Ха-ха-ха. Как смешно ты разговариваешь! Девяносто восемь ног, говоришь? Это, наверное, девяносто восемь пней. И что с того? Я расплатился за них с лесником Тоскэ сполна — купил ему целых две мерки сакэ!

— А почему ты мне не купил сакэ?

— А с чего это я буду тебе покупать сакэ? Какие на то причины?

— Причин хватает. Давай, покупай!

— И не подумаю.

Художник, насупившись, слушал, как они ссорятся, — но вдруг закричал, указывая на восток в прогалину между деревьев:

— Эй, хватит браниться! Посмотрите, сам круглый генерал смеется над вами!

Все тут же повернулись на восток и увидели, как над вершиной темно-синей гряды поднялась огромная луна нежного персикового цвета. В ее сиянии все обрело нежно-зеленый оттенок. Молодые дубы, воздели ветви кверху, словно хотели взлететь — и закричали:

Госпожа луна, госпожа луна, госпожа луна,

Извините, что не сразу увидели вас,

Вы сегодня так необычны,

Извините, что сразу не узнали вас.

Простите великодушно!

Царь-дуб, подергал себя за белую бороду, что-то пробормотал, а затем уставился на луну и тихонько запел.

Этим вечером ты одела

Старинное розовое одеяние.

Сегодня в дубовом лесу третий вечер Летних танцев.

Вскоре ты снова наденешь

Свое бледно-голубое кимоно,

И ликование дубового леса

Воцарится в твоих небесах.

Художник обрадовался и захлопал в ладоши.

— Здорово, здорово. Славно как! Третий вечер летних танцев. Давайте, выходите в круг все по очереди и пойте. Пойте свои собственные песни — и пусть у каждого будет своя мелодия и слова! А я нарисую большие медали, всего девять медалей — и завтра повешу их на ветвях.

Сэйсаку совершенно развеселился и сказал:

— Валяйте! А тех, кто споет самые скверные песни, я завтра срублю и отнесу в ужасное место.

Рассердился Царь-дуб.

— Что ты такое несешь? Негодяй!

— Это кто негодяй? Я всего лишь срублю еще девять деревьев. Все равно я уже расплатился за них с лесником Тоскэ.

— А мне опять не купил сакэ?

— С какой стати тебе покупать? Нет на это причин.

— Есть причины, и очень много.

— Нет.

Художник нахмурился, замахал руками.

— Опять вы за свое. Я все сделаю, как надо, так что давайте начинать. Вот уже и звезды зажглись. Ну, моя очередь петь, Я спою песенку о наградах.

Первое место — серебряная медаль,

Второе место — золотая медаль,

Третье место — ртутная медаль,

Четвертое место — никелевая медаль,

Пятое место — цинковая медаль,

Шестое место — фальшивая медаль,

Седьмое место — свинцовая медаль,

Восьмое место — жестяная медаль,

Девятое место — деревянная медаль,

С десятого по сотое место — прочие медали, из чего я и сам не знаю.

Настроение у Царь-дуба явно поднялось и он рассмеялся.

Все дубы встали полукругом перед своим Господином.

А луна уже сменила наряд на бледно-голубой, поэтому все вокруг стало прозрачно-синим, как на мелководье, и тени деревьев легли на землю тончайшей сетью.

Красная феска художника была как пылающий факел. Он выпрямился, взял в руки блокнот и облизал карандаш.

— Давайте начинать. Кто раньше споет, у того и результат будет лучше!

Тут вперед выпрыгнул молоденький дубок и поклонился Царь-дубу.

Свет луны стал совсем синим.