Дамасские ворота - Роберт Стоун

Среди женщин, помогая им смачивать покрывала, сидела хорошенькая юная девушка в джинсовой куртке и бейсболке «Бостон ред сокс» козырьком назад. Увидев Лукаса, она покинула женщин, несмотря на их протесты, и села с Чарльзом и Лукасом. Чарльз не возражал.

— Я думал, ты вернулся домой, — сказал Чарльз Лукасу. — Ты знаешь, что происходит?

— Надеялся спросить тебя об этом.

Чарльз рассеянно представил ему девушку:

— Моя племянница Бернадетта Хабиб. Дочка моего брата Майка, учится в Бир-Зейте[439]. Она из Америки.

— Из Уотертауна, штат Массачусетс, — сказала Бернадетта и пожала Лукасу руку в уотертаунской манере.

— А ты как думаешь, Бернадетта? — спросил ее Лукас. — Что говорят в Бир-Зейте?

Недавно в Бир-Зейте светский список ООП выиграл у списка исламских фундаменталистов на выборах в студенческий совет. Это было воспринято как хороший знак.

— Ребята-исламисты говорят, что израильтяне собираются разгромить мусульманские святыни на Храмовой горе, — сказала Бернадетта. У нее были маленькие сережки в ушах, на шее — крестик, как у Мадонны, но, конечно, это значило очень разные вещи в Иерусалиме и Саут-Бич. — Вы целый день слушали проповеди?

— Мистер Лукас не знает арабского, — объяснил ей Чарльз.

— Ну еще бы! — неприязненно заметила юная женщина. — Не многие американцы знают.

— Что, это все с проповедей началось? — спросил Лукас.

— Утром харедим пришли к Дамасским воротам. Опрокинули прилавки. Били людей, даже европейцев. Говорили, что разрушат мусульманские святыни.

— Похоже на провокацию, — сказал Лукас, подумав, что воинствующие сионисты, возможно, думают спровоцировать беспорядки среди палестинцев и под шумок осуществить свой план. А беспорядками пахло не на шутку, и чем дальше, тем больше.

— Что Америка собирается предпринять? — спросил Чарльз Лукаса. — Харам хотят захватить. Все говорят об этом. Война будет.

— Я не знаю, — ответил Лукас. — В американском консульстве знают не больше нашего.

— В это никто не верит, — сказала Бернадетта.

— Никто, — поддержал ее Чарльз.

— А ты сама? — спросил Лукас у Бернадетты.

Та пожала плечами:

— Может, правительство думает одно, а ЦРУ — другое.

Год учебы за границей творит чудеса, подумал Лукас. Приучает мыслить критически. И сказал:

— Мы пока еще держим посольство в Тель-Авиве. Это что-то значит.

Бернадетта посмотрела на него с вежливой снисходительностью. Она была студенткой колледжа Святого Креста[440]в Вустере, штат Массачусетс, и проходила годичную стажировку в университете в Бир-Зейте в те периоды, когда он бывал открыт. Лукас обнаружил, что в стране находятся сотни арабо-американских студентов, столько же, сколько приезжающих молодых еврейских студентов.

— На занятиях… на занятиях здесь… мы читаем, например, Ноама Хомски[441]. Слышали о нем?

— Конечно, — ответил Лукас.

— Правда? Потому что многие американцы не слышали. Мы читали его «О власти и идеологии». Таких вещей нигде не услышишь.

— Что, в Святом Кресте не проходят Хомского?

— Разве что на политологии. Когда касается Латинской Америки. Я даже не знала, что он писал о Ближнем Востоке.

— Когда-нибудь разговариваете с еврейскими ребятами там? — Лукас махнул рукой в сторону другой части города.

— Иногда. Но здесь все по-другому. Все напуганы. Многие их ребята ходят с оружием. Они думают, что мы террористы. Вроде бы мы из Америки, они из Америки — но здесь все перестают быть американцами.

Лукасу пришло в голову, что, если бы это можно было устроить, год, проведенный в стране третьего мира, когда перестаешь быть американцем, мог бы стать полезным добавлением к образованию каждого молодого американца. В сочетании — в качестве абсурдного контрапункта — с обязательным чтением великого труда М. Бургиньона «Америка», его описанием путешествий, нравов и наблюдениями над броненосцами.

— Возвращайся в другую часть города, — сказал Чарльз Лукасу. Слова «другая часть города» Чарльз всегда произносил с неприязнью. — Или переночуешь у меня тут, на полу.

— Ты действительно думаешь, будут беспорядки? — спросил Лукас.

Чарльз жестом показал на ванну, полную мокнущих покрывал.

— Некоторые боятся, — сказала Бернадетта, — что они придут сюда и всех нас убьют.

— Старые женщины, — кивнул Чарльз, — говорят, что будет как в сорок восьмом году.

— А там, — Лукас показал рукой в сторону западной части города, — думают, что вы придете и убьете их.

— Спи с паспортом, — сказал Чарльз племяннице. — Сейчас все спят с паспортом под подушкой.

— Спать? Ты, наверно, шутишь.

Чарльз проводил Лукаса к выходу и затворил за ним железный ставень.

В сложившихся обстоятельствах, рассудил Лукас самый важный человек в городе, единственный, кого желательно было бы навестить, учитывая «информацию по тарифу», это сам великий копатель. Гордон Лестрейд.

Углубляясь в Мусульманский квартал, Лукас услышал скандирование толпы. Он прошел мимо групп молодежи, собравшейся в конце улиц, которые вели к воротам и стенам Харама. Виднелось несколько палестинских флагов, но большинство молодых людей, мимо которых прошел Лукас, собрались под большими зелеными знаменами. На некоторых начертана шахада: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — посланник Его»[442].

Чем дальше шел Лукас, тем громче звучали голоса. Идти спать, казалось, никто не собирался; улицы были запружены людьми, но все магазины закрыты. Повсюду огни, но внушающие не покой, а тревогу. Нервно блуждающие лучи дешевых фонариков; туристские фонари, фары, снятые с автомобилей, разноцветные прожекторы, гирлянды ламп на мечетях.

И ни одного израильского патруля. Лукас ловил на себе мрачные и угрожающие взгляды. В спину били маленькие камешки, но несколько прилетели из темноты впереди. Было не опасно и не больно, просто периодический дождь маленьких грязных камешков, невидимых оскорблений. Словно он опять оказался в Газе, только это был Иерусалим.