На первом дыхании - Владимир Маканин

Инженер приходит виноватый и кающийся (прошел месяц, ну, может, полтора, как они поженились).

— Светлана… — Он мнется, он не находит слов. — Понимаешь… Такое дело.

— Что случилось, милый?

— Помнишь, я рассказывал тебе о Коле и Маше — Коля и Маша Калугины. Обаятельные люди.

— Ну?

— Симпатичная пара. А крыши над головой нет.

— Милый, что случилось?

Случилось то, что инженер дал четыреста рублей этим обаятельным людям. Коле и Маше. Чтобы они добавили эти деньги к своим и сделали первый взнос. И чтобы у них была наконец крыша над головой.

Светик смеется:

— Ты меня напугал. Я ждала чего-то ужасного… Но ведь они вернут.

— Не знаю. Не уверен. Я вроде как… подарил.

— Как это — подарил?

— Они бедные люди. Сто рублей зарплата. Едва ли они вернут даже через год-два.

Светик сердится. Но не слишком. Малокровный Разин (это ясно) не привык к деньгам — пусть привыкает. Из-за четырехсот рублей они не обеднеют. Не умрут. Они как-никак при деньгах. Они только что купили машину: шесть тысяч. И въехали сразу в готовый кооператив, в прекрасную четырехкомнатную квартиру: первый взнос плюс то да се, еще шесть тысяч. Правда, мебели пока нет.

— У нас с тобой такие хоромы… Я не удержался.

— Но больше так не поступай, милый. Подарил — значит подарил, мы не скряги. Но запомни — денег много не бывает.

— Но ведь у нас их много.

— А мебель? А гараж? А ежемесячный пай?

Они мирятся. Они смеются. И Светик уже совсем мягко журит его: веди себя хорошо, милый, — иначе, мол, она не разрешит ему пользоваться вкладом. Разумеется, деньги их общие и принадлежат им обоим. Но все же.

— Поцелуй меня, — просит она.

Они расхаживают в обнимку по своей четырехкомнатной. Квартира большая. Квартира замечательная. С двумя лоджиями. «Ау-у-у!» — пробует на звук Светик, и из комнаты в комнату летит и аукает эхо. В квартире пока пусто и голо. Светик с мебелью не спешит, она не хочет покупать как попало. Они переходят из комнаты в комнату — здесь они поставят арабскую спальню из белого дерева, а здесь красивый старинный шкаф. Они ходят в обнимку, смеются и мечтают.

Рабочий день. Светик сметывает выкройки, которые сделал мастер. Мастер смотрит.

— У тебя неплохие руки, — говорит он. — Но чувствую, что давненько иглу в руках не держала, а?

— Я старательная, — говорит Светик тихо.

— А это главное.

Мастер уходит. Светик продолжает сметывать. Она действительно старательная. Она будет здесь работать — ей много не надо. А когда-нибудь сама станет закройщицей. Когда трудишься — уважаешь себя. А уважать себя Светик любит.

Она улыбается, вспомнив о четырехстах рублях, которые ее муженек пустил на ветер. Вот недотепа. Тут есть своя закономерность: не привык к четырехкомнатной. Не привык к машине возле подъезда. Не привык к счастью. Слишком резкий переход.

Но через неделю Светик делает ему уже вполне серьезный втык: мозги надо вправлять, как вправляют вывихнутую руку, — резко. Он подарил деньги (на этот раз всего лишь двести!) своему приятелю Сереже Скобликову. Обаятельному человеку, который лечит свою мать. Лечить мать — дело святое и нужное, кто же спорит. И вот заботливый сын Сережа поедет теперь с матерью (и с деньгами!) в санаторий…

Инженер разводит руками:

— Но это же Скобликов. Сережа Скобликов — обаятельный человек!

Светик в гневе:

— Мне надоели твои обаятельные люди. Мне надоели их больные мамы. Мне плевать на крыши над их головами. Мне плевать — ты хорошо слышишь?

— Светик…

— Молчи!

* * *

И уже на следующий вечер он привозит полдюжины обаятельных людей в дом — он привозит на своей машине… Он приглашает в свой дом и кричит своему Светику:

— Жена-а! — Голос у него стал сильный. Прорезался. Совсем другой голос и совсем другой человек. — Жена! Накрой стол!

Светик по вековечной, пусть даже таящейся в тени, бабьей инерции быстренько накрывает стол: она ведь жена. Она хозяйка. Она делает вкусный салат. Она отдает им жаркое, сготовленное на три дня впрок (они его тут же сжирают). Она сама садится с ними за стол. Она и рюмку пригубляет. Пить она не пьет. Она улыбается гостям, хорошая жена и хорошая хозяйка. А вино льется рекой. И Светик даже не спрашивает, на чьи деньги эта река, — ясно на чьи.

Инженер выкрикивает:

— Пейте, друзья!.. Гуляйте!

Он кричит:

— Пей — не робей! Я всю жизнь робел. Я всю жизнь заикался. Я всю жизнь стеснялся сказать лишнее слово. Моя душа ссохлась — моя душа хочет быть широкой…

Он поднимает стакан с вином:

— Хочу любить всех. Хочу любить и тебя… и тебя!.. и тебя!.. И хочу, чтоб меня все любили.

— Мы любим! — кричат друзья. — Мы любим тебя, Семен!

— К черту Семена, нет больше Семена — я с детства Степан. Я теперь опять — Степан. Гуляй, голытьба!

Светик потрясена. Он пьян, это ясно. Но откуда такая перемена — машет руками, кричит, и глаза — не его глаза. Он весь пылает. Он требует, чтобы друзья сейчас же — сию минуту — спели хором «Вниз по матушке, по Волге…» — и друзья, наэлектризованные его словами, немедленно впадают в песенный раж.

Когда же, если не сейчас, споешь хором! Самое время. Голоса грянули. Гремит вольная казацкая песня… Жильцы снизу бьют по радиатору железом. Жильцы колотят и взывают. Но напрасно.

— Громче! — кричит инженер Разин. — Громче, други. Однова живем!

* * *

Светик пробует с ним по-хорошему. Светик пробует с ним по-доброму. Приятели и обаятельные люди наконец разошлись. После гульбы (а с инженером от непривычки пить случилась тяжелейшая рвота) Светик быстренько все прибирает, а потом ложится с ним, измученным и обессилевшим, рядом. Она целует его. Она шепчет: