И пели птицы... - Себастьян Фолкс

Его рука понемногу согревалась между ладонями Элизабет.

В комнату въехала тележка с чаем и, металлически полязгивая, направилась к ним.

— Приветик, Том. Да у тебя гостья? — прогудела толкавшая тележку женщина. — Что ты делаешь с такой хорошенькой девушкой? Опять за прежнее принялся? Знаю я тебя, старого прохвоста. Я чаек вот здесь оставлю, ладно?

Она опустила чашку на столик рядом с локтем Бреннана и доверительно сообщила Элизабет:

— Никогда его не пьет. Хотите чашечку?

— Спасибо.

Тележка покатила дальше. Элизабет пригубила чай, почувствовала, как горло ее восстает против ни на что не похожего вкуса, и поспешила вернуть чашку на блюдце.

Она оглядела комнату. В жаркой духоте сидело десятка два человек. Никто не разговаривал, впрочем, один старик слушал что-то по маленькому радиоприемнику. Все смотрели перед собой. Элизабет попыталась представить себе, что это такое — провести шестьдесят лет в подобном месте, где один день ничем не отличается от другого. Бреннан заговорил снова, беспорядочно перескакивая с воспоминания на воспоминание. Слушая его, Элизабет начала понимать: он уверен, что живет в том времени, которое помнит, оно-то и стало для него настоящим. А помнил он по большей части рубеж двух столетий и ранние сороковые, бомбежки Лондона.

Элизабет еще раз назвала имя деда; если Бреннан не откликнется на него, она оставит старика в покое, не будет больше лезть в дела, которые ее не касаются.

— Мой брат. Я вернул его, все как надо. Всегда о нем заботился, вот так.

— Ваш брат? Он тоже был на войне? Воевал вместе с вами? И с моим дедом? С капитаном Рейсфордом?

Голос Бреннана окреп:

— Мы все считали его чокнутым, этого капитана. И сапера, который с ним дружил, тоже. Мой приятель, Дуглас, говорил: «Странный мужик». Но обнимал его, когда он умирал. Они все были чокнутыми. Даже Прайс. Команд-сержант. В день, когда все закончилось, он выскочил из землянки голым. Его увезли в психушку. Опять мне чай принесли. Я же говорил, не хочу. Мой брат был добрый. И рыбу ловил вкусную. Кусочек рыбки — отличная штука. Видели бы вы тот салют. Вся улица танцевала.

Он снова сбился со счета времени, но Элизабет его слова тронули. Ей даже пришлось перевести взгляд с Бреннана на оранжевый с коричневым ковер.

Важно было не то, что он сказал. Он сказал, что ее дед был странным, что бы это ни означало; сказал, что они считали деда и его друга чокнутыми — хотя и с этим не все ясно, — что он утешал умиравшего солдата. Ей не хотелось давить на Бреннана, добиваться подробностей. Даже если бы в голове у него посветлело настолько, что он смог бы их вспомнить, это мало что изменило бы. Важны были не слова Бреннана, а сам факт: какая-то часть его раздробленного сознания помнила деда. И услышав тонкий голос, исходивший из изувеченного тела старика, она словно прикоснулась к цепочке сохраненных им впечатлений.

Она сидела, ощущая огромную нежность к нему, держа его руку, а он опять начал пересказывать то немногое, что еще мог припомнить. Просидев так минут десять, Элизабет поднялась.

Она поцеловала Бреннана в щеку и торопливо пошла через гулкую, как пещера, комнату. Уже от двери пообещала навестить его снова, однако заставить себя оглянуться на тельце в кресле, которое оно занимало шестьдесят лет, не смогла.

Покинув высокие стены викторианского здания, Элизабет побежала к морю. Постояла на прибрежной дороге, под дождем, глотая соленый воздух, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ей удалось восстановить очень важную связь. Все-таки она не зря приехала сюда. Но вот что было выше ее сил и сейчас заставляло ее выкрикивать скверные слова и едва ли не заламывать руки — так это невозможность вернуть бедному Бреннану его жизнь и отменить его злосчастное прошлое.