Домашние задания - Якоб Аржуни

В этот момент Линде, не зная, как правильно поступить: то ли выйти из кабинета, то ли продолжить слушать, нажал на кнопку радио — раздалась музыка. Он сказал себе, как педагог: «Это нормальные разборки между матерью и дочерью, какие случаются и в самых благополучных семьях, и для развития здоровой детской психики время от времени они просто должны происходить». В конце концов, он тоже переживал нечто подобное с Пабло, когда тот возмущался, например, увидев, что Линде купил спортивные туфли «Nike», хотя знал, что ходят слухи, будто эти спортивные туфли в Азии шьют дети, или почему у них в доме на крыше не установлена солнечная батарея.

Во всяком случае, Линде не хотел вмешиваться в перепалку между Ингрид и Мартиной, и ему казалось непорядочным подслушивать втихаря. Когда он позже вышел из кабинета, Мартина лежала на диване перед телевизором, а дверь в комнату Ингрид была заперта. Мартина вскинула на него глаза, отрицательно покачала головой и что-то пробурчала. Он расслышал лишь одно слово: «Радиослушатель». За много дней она впервые что-то сказала ему… Линде еще помнил, как он после этого с улыбкой направился в кухню, чтобы выпить чаю, и подумал: «Все образуется».

— Господин Линде!

Линде услышал, что к нему обращаются, надо как-то реагировать. Но он бы предпочел просто молча стоять, глядя перед собой, пока друг Мартины не исчезнет и все это безобразие не закончится. В конце концов он взял себя в руки, глянул в зеркальные стекла очков и тут же вновь уставился в окно.

Твердым голосом он спросил:

— Где Мартина?

— В Милане.

— В Милане, вот оно как. — Подбородок Линде чуть вздернулся. — И она разрешила вам отправиться в столь долгое путешествие одному? Что-то на нее не похоже.

— Оставьте эти ваши штучки, господин Линде. И если вы мне сейчас же не покажете, где лежат Мартинины вещи, я сам их найду.

Линде старался не глядеть на парня.

— Мартина один раз позвонила матери и сообщила, что живет вместе с неким фотографом. Это верно?

— Да, я фотограф.

— А что вы фотографируете?

— Еду.

— Еду?

— Ну, разные блюда, кушанья.

— Кушанья?.. — Линде презрительно взглянул в сторону гардин. — Вы хотите сказать, сосиски с картошкой? Или надо сказать: картофель фри с соусом — для рекламной вывески в кафе?

— Нет, для поваренных книг и журналов, и это называется «Кулинарная фотография».

— Ага, понял, «Кулинарная фотография»! И на это можно жить?

Молодой человек откликнулся не сразу, и Линде уже подумал было, что попал в больное место, когда тот ответил с легким недовольством:

— Очевидно, потому что иначе меня бы просто уже не было в живых.

Ну что это за ответ?

— Я не спрашивал, можете ли вы жить, — и так вижу. Но хватает ли этого, чтобы обеспечивать мою дочь? У нее не закончена гимназия, нет профессиональной подготовки, и, насколько я знаю, итальянским она тоже не владеет.

Линде ждал — поначалу с легкой улыбкой, потом все больше теряясь. Наконец он повернул голову и взглянул в зеркальные стекла:

— И что же?

— Ничего, господин Линде. Я жду, чтобы вы мне сказали, где Мартинины вещи.

Линде даже задрожал от возмущения. Какая несправедливость, какая неблагодарность! Кто в течение восемнадцати лет растил Мартину в любви, менял ей пеленки, укачивал ее, чтобы заснула, надрывался на работе, чтобы у девочки были игрушки и красивые платьица, чтобы она могла брать уроки танцев и игры на рояле, да и вообще: кто дал Мартине, так сказать, жизнь, кто ее породил, без кого ее вообще не было бы на свете? А потом приходит какой-то подонок в татуировках, знакомый с ней всего лишь пару месяцев, и обращается с ним, как с последним болваном!

— Думается, мне дозволено заботиться о моей дочери!

— Ох, господин Линде… — вздохнул молодой человек. — Да вы еще более отвратительны, чем Мартина вас описала.

Линде остолбенел. Ему никогда еще не приходило в голову, что Мартина может с кем-нибудь всерьез обсуждать его, тем более с неизвестным ему человеком. Удрать из дому, оставить узкие улочки маленького городка, какое-то время пожить вместе с неким парнем и делиться с ним обидами на родителей, на гимназию, на их провинциальный городок — это он еще мог понять. Когда ему было восемнадцать, его тоже мало что удерживало в Рейхенхайме, он и сам счел бы за лучшее удрать из дому, с первой попавшейся девицей махнуть в Италию и в глубине души наверняка предпочел бы такую жизнь судьбе исполнительного и порядочного трудяги в «Эмнисти»… Но говорить о нем и об их отношениях друг с другом там, в другой стране? Ему не приходило в голову, что Мартина с матерью как-то уж особенно обсуждают его. Во всяком случае, не слишком негативно. Так, нормально: «Йоахим тоже обычный обыватель» или же: «Из-за ваших супружеских проблем у вас уже вообще нет времени для нас», а то и (более жестоко, как он однажды невольно подслушал, но ведь явно не всерьез было сказано): «Прикончи его!» Что касается последних, сложных для Мартины трех лет, то Линде (а он рассуждал как педагог) всегда видел в них только одну, конечно, важную, но не катастрофическую причину ее совершенно обычной пубертатной вспыльчивости и отчаяния; все это было в одном ряду с неумением сохранить дружеские отношения, разочарованием в первой любви, непривлекательной матерью и осознанием того, что жизнь часто бывает сложной.

А теперь он должен один стоять у позорного столба? «Вы еще более отвратительны, чем Мартина вас описала». Линде не знал, что его больше ранило: слово «отвратительны» или ее предательство.

— Это все ваши выдумки. — Голос Линде дрожал. — Ваши фантазии. Да и кто вы такой вообще-то? Где доказательства, что вы близки с моей дочерью? Вероятно, вы с ней знакомы лишь шапочно, узнали от нее кое-что и теперь собираетесь ограбить мой дом. Вы настолько изоврались, что даже боитесь смотреть на меня без этих зеркальных очков, какие носят генералы какой-нибудь хунты!

— Ах, вот вы о чем, — сказал молодой человек и снял очки. — Иногда я просто о них забываю…

Линде, обескураженный такой быстрой потерей своего мнимого преимущества (ведь он полагал, что раз человек даже в доме не снимает солнечные очки, значит, наверняка не уверен в себе и что-то скрывает), не нашел ничего лучшего, как тут же прицепиться к другому подозрительному украшению:

— А ваша татуировка? Сколько раз вы уже сидели в тюрьме? Вам не удастся обвести меня вокруг пальца!

Молодой человек наморщил лоб, глянул мельком на розу у своего плеча, потом опять перевел взгляд на Линде:

— Но вы же это не всерьез сказали?

— Еще как всерьез! Так что лучше всего я сейчас же позвоню…

Линде не договорил. Почему, он и сам не знал, но что-то в этих угрожающих словах напугало его самого.

— Соседям или в полицию? — спросил парень. — Валяйте, звоните. Тогда мы обо всем и поговорим. Но если вы действительно сомневаетесь в том, что я — друг Мартины, спросите меня о чем-нибудь. О ее любимой музыке, о том, что стоит у нее в комнате, или, к примеру… — Молодой человек помолчал, посмотрел Линде в глаза, и взгляд у него был такой, что Линде уж предпочел бы солнечные очки. — К примеру, эти носки, что сейчас на вас. Это ведь те самые, которые Мартина подарила вам на день рождения? Насколько я знаю, вы надевали их всего два раза. В первый раз на день рождения Мартины, и второй…