И пели птицы... - Себастьян Фолкс

В ресторане булонского отеля «Фолкстон» сидела шумная компания молодых офицеров. Многие из них провели на фронте не больше полугода, но уже запаслись историями, которые будут рассказывать друзьям и родителям. Война складывалась для них не худшим образом. Они видели увечья и смерти; прошли такие испытания холодом, сыростью и усталостью, какие раньше им казались непосильными, и все же чередование службы на передовой с регулярными побывками дома представлялось им разумным — во всяком случае пока. Они пили шампанское и хвастались друг перед другом тем, что сделают, когда доберутся до Лондона. В прошлогодней кошмарной бойне они поучаствовать не успели; механизированного истребления, которое ожидало их через несколько месяцев в непролазной грязи Фландрии, предвидеть не могли. Ужасы нынешнего затишья перенести было можно, молодые люди уцелели, это наполняло их радостным трепетом, и они, хмельные от облегчения, согревали им друг друга. Звуки их голосов возносились к люстрам ресторана, словно щебет скворцов.

Стивен слушал их, пока у себя в номере на втором этаже отеля писал письмо Жанне. Фляжка, в которую он перелил в Аррасе остатки своего виски, почти опустела, пепельница переполнилась. В отличие от его солдат, писавших домой ежедневно, опыта переписки он практически не имел. Солдатские письма, которые он устало читал, состояли из обращенных к родным уверений в том, что у них все хорошо, комментариев относительно содержимого полученных из дома посылок и просьб сообщать побольше новостей.

Стивен не думал, что Жанна нуждается в уверениях о его благополучии; подробности окопной жизни тоже навряд ли могли доставить ей удовольствие. Упоминать Изабель он себе запретил и полагал разумным писать лишь о том, что у него и Жанны было общего. То есть об Амьене, его жителях и уцелевших домах.

На самом деле ему хотелось объяснить Жанне, что она — его ближайший, если не считать Майкла Уира, друг. А поскольку в следующем месяце его запросто могли убить, он не видел причин молчать об этом. И Стивен написал: «Ваши письма значат для меня очень много, они — единственная моя связь с миром вменяемых людей. Спасибо за Вашу доброту. Ваша дружба помогает мне выжить».

А затем разорвал листок и бросил клочки в корзинку для бумаг. Жанне вряд ли понравятся такие речи, опрометчивые и пошлые. Он должен быть более церемонным, по крайней мере, какое-то время. Стивен сложил руки на столе, опустил на них голову и попытался вытянуть из памяти удлиненное умное лицо Жанны.

Что она за женщина? Что ей хотелось бы услышать от него? Он представил себе ее темно-карие глаза под изогнутыми бровями. В глазах светился ироничный ум, но и способность к великому состраданию. Нос почти такой же, как у Изабель, а вот рот шире и губы немного темнее. И подбородок более заостренный, хоть и маленький. Выразительные черты, общая пасмурность облика и неприступность взгляда сообщали Жанне нечто мужское, однако красота ее бледной кожи, не такой прозрачной, как у Изабель, а напоминавшей ровный тон слоновой кости, говорила о редкостной утонченности натуры. Стивен не знал, как к ней подступиться.

Он довольно подробно рассказал о том, как добрался поездом до Булони, и пообещал написать из Англии, там у него, по крайней мере, появится хоть что-то способное сделать его письмо интересным.

Когда на следующий день судно пришло в Фолкстон, на причале его ожидала небольшая толпа. Многие мальчики и женщины размахивали флагами, приветствуя спускавшуюся по сходням пехоту радостными криками. Стивен видел, как веселость сменяется на их лицах недоумением: те, кто пришел встретить своих сыновей и братьев, еще не видели возвращавшихся с фронта солдат. Спускавшиеся на берег худые мужчины с ничего не выражавшими лицами нисколько не походили на юношей в новеньком, блестящем обмундировании, которые под музыку полковых оркестров поднимались когда-то, широко улыбаясь, на борт корабля. Теперь некоторых из них облекала купленная на прифронтовых фермах овчина; многие ножами прорезали в своих шинелях, — чтобы укрывать ладони от холода, — дыры. Пилотки с блестящими кокардами сменились на их головах шарфами. Тела и одежду солдат покрывала грязь, в глазах поселилось выражение бессмысленной непреклонности. Движения их говорили о беспощадной, автоматической силе. Людей гражданских они пугали, поскольку превратились не в убийц, но в покорных существ, у которых осталась только одна цель — вытерпеть.