Девушки сирени - Марта Холл Келли

– Не думаю, что смогу сделать, как ты говоришь.

– Сможешь. Горе – забавная штука, если практиковать, становится легче. – Я протянула ему белый сверток. – Вот – прекрасное пальто. Немного великовато. Но она подрастет, и будет как раз.

– Ки, я люблю тебя. И я упорный, ты же знаешь.

– Люби свою дочь. Если не ради себя, то хотя бы ради меня.

– Однажды утром ты проснешься и поймешь, что совершила ужасную ошибку.

Я сдержала улыбку. С таким пониманием я просыпаюсь каждое утро.

Пол долго смотрел на меня, потом снял пиджак и накинул его мне на плечи. Теперь он остался в одной местами потертой рубашке. Я узнала эту рубашку – Пол ходил в ней до войны. Да, она немного поистерлась, но Пол в рубашке, пусть даже и похудевший, – это зрелище не для женщины, которая работает у стенда с товаром.

– На тебе он всегда смотрелся лучше, – сказал он.

Атласная подкладка еще хранила его тепло, и это было так приятно.

Пол поцеловал меня в обе щеки и взял сверток.

Я потрогала клапан на кармане пиджака, он был мягкий, как ухо котенка.

Когда подняла глаза, Пол уже шел через толпу, и я видела только его прекрасную спину.

Я отвернулась и откатила вешалку из-под дождя.

В следующие месяцы Пол прислал еще несколько писем. Я старалась все свое время посвящать благотворительности. У меня, по крайней мере, оставалась мама, хотя я понимала, что она не сможет быть со мной вечно. Наша жизнь превратилась в рутину, хорошо знакомую всем, кто годами ничем не занят, – чай с мамиными друзьями, беседы, которые в основном крутились вокруг остеоартроза, случайные поручения из консульства от Рожера и концерты церковного хора.

Дни были серыми, один походил на другой, поэтому визит маминой подруги встряхнул меня по-настоящему. Мама предупредила, что у нас остановится одна ее подруга, Анис Постел-Винэй. Во время войны она работала на французское подполье, и после ареста ее отправили в концентрационный лагерь Равенсбрюк. Анис с подругами организовали НАДИС. Я попыталась расспросить маму подробнее, но получала уклончивые ответы, что было не похоже на нее. В общем, я согласилась и ожидала, что Анис появится в нашей квартире со скромными просьбами о консервах или ношеной одежде.

В тот день, когда она приехала, мама как раз переделывала свое невезучее пончо в красно-черную клетку в некое подобие халата. Парижане, когда видели маму в этом пончо, смотрели на нее такими глазами, будто живо представляли, где оно было до мамы, а именно – на столе в кафе под тарелками с хорошим сыром.

В дверь позвонили, и мама впустила Анис. Вслед за ней двое мужчин внесли в квартиру носилки с укутанной в белое одеяло женщиной.

– О господи! – воскликнула я.

Анис, красивая, энергичная женщина, уверенно прошла по нашему ковру из Обюссона в гостиной, остановилась и провела рукой по короткостриженым волосам.

– Мадам Ферридэй, доброе утро. Подскажите, где мы можем ее положить.

Я отступила назад:

– Она останется? У нас? Но нас об этом не предупредили.

Мама подошла к носилкам.

– Анис спрашивала, не сможем ли мы помочь ее польской подруге, – пояснила она мне, а потом повернулась к Анис. – Она без сознания?

Та положила руку на ноги женщины.

– Под сильным успокоительным. Только что самолетом переправили из Варшавы.

– Мадам Винэй, ей нужно в больницу, – вмешалась я.

– Ее зовут Янина Грабовски. Мы вместе были в Равенсбрюке. Ее оперировали нацистские врачи. – Анис потрогала лоб женщины. – Мы должны разобраться с этим сами. Янину вывезли из Польши… не поставив власти в известность.

Мы поселим у себя больную беженку из Польши?

– А в Варшаве ей не могли оказать врачебную помощь?

– Мисс Ферридэй, практически вся Варшава превратилась в руины. И медицина, образно говоря, тоже. В больницах не хватает антибиотиков.

Анис откинула одеяло, чтобы мы могли увидеть ногу женщины. Было ясно, что под бинтами очень сильное воспаление.

– Быстро несите ее в мою комнату, – распорядилась мама. – Я нарежу новые бинты. – Наконец-то она могла почувствовать себя Вулси на полях Гражданской войны. – Мы вызовем нашего семейного врача.

Я взялась одной рукой за носилки.

– Подождите. Я слушала судебное заседание по Би-би-си. Германия должна выплатить репарации…

– Мисс Ферридэй, никаких репараций. Германия отказывается признавать коммунистическую Польшу как отдельную страну. Они считают ее частью России.

– Какая глупость!

– Янина – милая, добрая девушка. Однажды она отдала мне свои лекарства, и лишь благодаря этому я сейчас стою перед вами. Сегодня утром она испытала столько боли, сколько вы не испытали за всю свою жизнь. И пока мы тут разговариваем, она, вполне возможно, умирает.

Я махнула мужчинам.

– Мы будем рады приютить ее.

– Вот и хорошо. Благодарю, мадемуазель.

Я подошла к окну.

– Положите ее на мою кровать. Первая дверь слева.

Мужчины понесли носилки по коридору в мою спальню, мама пошла следом за ними. Когда они проходили мимо меня, я заметила, что на одеяле начали появляться пятна крови.

Во что мы ввязываемся?

– Мадам Винэй, рассчитывайте на нас.

Анис подошла к двери.

– Ваша мама говорила, что вы поможете. – Она повернулась, и мне показалось, что на ее губах мелькнула улыбка. – Это хорошо. Потому что там еще шестьдесят две такие женщины.