Путешествие во тьме - Джин Рис

В холле стоял черный стол на гнутых ножках, а на нем — часы с квадратным циферблатом, стрелки которых показывали пять минут первого, и искусственное растение с глянцевитыми красными листьями. Я не могла отвести от него взгляд. Оно как будто гордилось собой, своим бессмертным великолепием, словно знало, как замечательно подходит к этому дому, и к улице, и к остроконечной чугунной ограде.

Из кухни вышла хозяйка.

— Вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы завтра выехать, мисс Морган?

— Да, — сказала я.

— Это все, что я хотела узнать, — сказала она.

Но она не уходила, а стояла, уставясь на меня, поэтому мне пришлось спуститься вниз и надеть перчатки на пороге. (Настоящая леди всегда надевает перчатки, прежде чем выходит на улицу).

Мужчина и девушка целовались, прислонившись к ограде на Брюнсвик-сквер. Они неподвижно стояли в тени, их губы были сомкнуты. Они напоминали жуков, прилипших к ограде.

Я вынула из сумочки зеркальце и рассматривала себя, пока не подъехало такси.

Ну нельзя же всегда выглядеть грустной. Просто вспомни какую-нибудь смешную историю, ладно?

Но единственная смешная история, которую я помнила, была про приходского священника. Он рассмеялся и сказал:

— У вас шпилька торчит из прически, и это портит вашу безупречную внешность.

Когда он поправлял шпильку, его рука коснулась моего лица. Я попыталась собраться с мыслями и напомнить себе, что вначале он мне не понравился. Но ведь это было так давно, подумала я, и прекратила свои попытки.

— Доктор Эймс замечательный, — сказала я, — он в два счета справился с хозяйкой.

Я все еще чувствовала на лице его прикосновение.

— Вы часто болеете зимой? — спросил он.

— Да, прошлой зимой так тоже было, — ответила я, — а в первую зиму я совсем не болела. Я даже не слишком мерзла. Говорят, что так всегда бывает, — холод начинает пробирать тебя только на следующую зиму. Но прошлой зимой у меня был плеврит, и компания из-за этого оставила меня в Ньюкасле.

— Одну? — сказал он. — Это никуда не годится!

— Да, — согласилась я, — ничего хорошего. Я там пробыла три недели, а казалось — сто лет.

Я не чувствовала вкуса пищи, которую ела. Оркестр играл Пуччини[16]и еще какие-то мелодии, которые я как будто уже слышала когда-то. На своем лице я все еще ощущала прикосновение его пальцев. Я все время старалась представить себе его жизнь.

Мы вышли на улицу. Такси, и фонари, и люди, спешившие мимо, стали двоиться, как будто я была пьяна. Мы остановились у его дома на Грин-стрит[17]. Мне показалось, что темные окна смотрят на меня настороженно и недружелюбно.

— Я ждал от вас письма всю неделю, — сказал он, — а вы так и не написали. Почему?

— Мне хотелось узнать, напишете вы мне или нет, — ответила я.

Обтянутый ситцем диван был мягким. На ткани был рисунок из мелких голубых цветов. Он положил руку мне на колено, и я подумала:

«Да… да… да…» Иногда так бывает — все исчезает куда-то, остается одно только это мгновенье.